Гипанис / Издательская деятельность / "Станица" / Архив номеров / 45 июль 2005 / Маньчжурия: август 1945-го

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

[главная] [редакторская колонка] [редколлегия] [история] [архив номеров]


 

Маньчжурия: август 1945-го

Первый отряд из русских белогвардейцев был сформирован японцами в 1937 году. Располагался он в старых казармах русской Маньчжурской армии на станции 2-я Сунгари возле Харбина. Командовал отрядом японский полковник Асано. В 1944 года его сменил полковник Смирнов, а заместителем стал казак майор Михайлов. Однако служивших в отряде по привычке продолжали называть «асановцами».

Каждый призыв в отряд состоял из 450–500 новобранцев, в основном харбинцев, с восточной ветки КВЖД, меньше из Хайлара и Трехречья (район на северо-западе Маньчжурии в бассейне рек Ган, Дербул, Хаул, близ границы с Россией). Уже в 1938 году отряд участвовал в боях с корейскими партизанами. Среди асановцев был и мой родственник, Сергей Артемьевич Коломыльцев, многое мне рассказавший.

В 1939 году примерно 250 человек, главным образом трехреченских казаков, перебросили в район боевых действий на реке Халхин-Гол. Командиром отборного 5-го эскадрона асановцев был капитан Василий Васильевич Тырсин — забайкальский казак Усть-Уровской станицы, первые годы эмиграции живший в Трехречье. Его вспоминали как жестокого человека. В 1932 году после оккупации Трехречья японцами он поступил на службу в императорскую жандармерию. Говорили, что на его совести трое расстрелянных трехреченцев (в том числе священник отец Александр), обвиненных в сотрудничестве с Советами. Казаков использовали на Халхин-Голе исключительно в разведке, и в бою они были всего один раз. В голой степи отряд из 60–70 асановцев столкнулся примерно с таким же по численности монгольским разъездом. В короткой схватке казаки вырубили монголов едва не до последнего цирика, а офицера доставили в расположение японской части. Сами казаки потеряли одного убитым (подпоручик Натаров) и восьмерых ранеными. Натаров был похоронен на русском. Новогороднем кладбище в Харбине.

18 августа 1945 года в Харбине высадился советский десант в составе 120 человек, а 19 августа в город вошли главные силы. 20 августа, еще до того, как на харбинском ипподроме закончилось разоружение более 43 тыс. японских солдат, памятник Натарову был взорван, во дворе Иверской церкви были взорваны кресты на могиле генерала Каппеля и его жены. Тогда же был арестован и вскоре умер на полу камеры пересыльной тюрьмы известный русский поэт Арсений Несмелов (Митропольский). Несколькими днями позже была уничтожена часовенка на братской могиле русских солдат времен японской войны. Вообще поднялась настоящая волна уничтожения кладбищ и памятников 1904–05 годов (особенно много их было под. Мукденом, где некогда сражалась армия Куропаткина). Советский писатель Михаил Колесников в своей «Маньчжурской тетради» еще и высмеял японцев за традицию беречь кладбища и церквушки — памятники своим бывшим противникам… Начались и повальные аресты асановцев. Рассказывали, что полковник Асано, узнав о депортации в СССР своих солдат, добился после ухода в отставку разрешения приехать в Китай, на 2-ю Сунгари, и там на учебном плацу совершил «харакири», оставив на свитке собственноручную эпитафию: «Смертью своею вину перед вами искупаю».

Второй русский отряд формировался в Хайларе в 1939–40 гг. Им командовал казачий полковник Иван Александрович Пешков. Отряд называли «Пешковский». Призыв «пешковцев» состоял примерно из 250 новобранцев, преимущественно из Трехречья, Хайлара и других районов по западной ветке КВЖД. Учась в хайларской гимназии, я часто заходил в одну из казарм отряда к своим землякам — коневодам полковника Пешкова Андрею Башурову и Александру Первухину из Дубовой.

В ответ на неоднократные требования СССР, ближе к концу войны началось расформирование отряда. В августе 1945 года часть казаков отправили в Трехречье на заготовку бересты (из нее японцы умели вырабатывать жидкое топливо), часть оставалась в казармах.

9 августа оставшихся пешковцев японцы погрузили в вагоны, с ними человек сто японских солдат и примерно столько же маньчжуговских. На станции Бухэду казаков выгрузили, только трое рядовых и два старших унтер-офицера (Спиридон Нерадовский и Григорий Золотарев) проследовали с эшелоном дальше. Выйдя за станционный поселок, пешковцы, составив оружие в козлы, расселись завтракать. В этот момент со стороны станции показались пешие японские и маньчжурские солдаты, а с противоположной стороны японский кавалерийский отряд. Заместитель Пешкова Борис Зимин посоветовал полковнику отдать приказ разобрать оружие, но Пешков в ответ только засмеялся. А пешковцев связали веревками по несколько человек вместе и расстреляли из станковых пулеметов. Раненых маньчжурские солдаты добили штыками. Голову уже мертвому Пешкову мечом отрубил японский капитан. Николай Тарбагаев — бывший пешковец, со слов которого я рассказываю — говорил о ста с лишним убитых.

Вечером один русский крестьянин из станционного поселка, возвращаясь с покоса, наткнулся на страшное поле. Пахло порохом и кровью, доносились стоны. Несколько солдат были уже раздеты китайскими мародерами. Одного из раненых, который пытался привстать, крестьянин взвалил на телегу. Вторично заехать на поле крестьянин не смог — в поселке появилась советская мотопехота, а утром с поля раздались автоматные очереди: красноармейцы достреливали казаков.

Спасенный казак оказался житель Трехречья Андрей Пешков (однофамилец командира). Его потом забрали сотрудники СМЕРШ вместе с хозяином дома. 1949 году один из трехреченцев встретился с ним в лагере на Северном. Урале. «У него другого разговора, кроме как расстрела пешковцев, не было» — написал он мне.

На станции Чжаланьтунь эшелон с японскими солдатами и следовавшими вместе с ними пятерыми казаками был перехвачен советской мотопехотой. Среди советских оказались и бывшие пешковцы, бежавшие из отряда, среди них старший ефрейтор Николай Тарбагаев. Он бывал у меня в Москве. Рассказал, в частности, историю с С.Нерадовским и Г. Золотаревым. На допросах в СМЕРШ они упорно молчали. К ним в камеру подсадили Тарбагаева и еще одного казака, но ничего хорошего, кроме драки, не произошло. Тогда их вывели в поле и расстреляли.

Расстрелянных я знал хорошо. Они бывали в нашей деревне, щеголяли с самурайскими саблями на боку. Ношение таких сабель, кстати, свидетельствует, что Пешковский отряд относился к Квантунской армии — ни один офицер армии Манчжоу-Го не носил самурайского меча. В 1946 году, после ухода советских войск, по убитым пешковцам была отслужена панихида (до того советская комендатура запрещала ее). Давно хочется спросить японцев — за что они расстреляли казаков, своих союзников? За что в Трехречье расстреляли казачьего полковника Всеволода Леонидовича Сергеева с женой Натальей Семеновной? Расстреляли (добив потом штыками) после того, как станичный атаман Сергеев сумел набрать конные подводы для солдат японской части, отходившей с пограничной заставы Бура. В свое время я пытался поговорить об этом с господином. Хусэи, московским корреспондентом газеты «Иомиури» — но он и разговаривать со мной не стал, хотя вначале любезно согласился на встречу.

До прихода советских войск русские жили во многих крупных городах Китая, а в городах Манчжурии (Харбине, Мукдене, Чанчуне, Даляне, Цицикаре, Мулине, Муданьцзяне, Хайларе и др.) — в каждом. По моим подсчетам, на начало августа 1945 года в Манчжурии было около 450 тыс. российских эмигрантов всех «волн». Много русских проживало в пристанционной полосе восточной и западной веток КВЖД, в центральной и северной Барге. Только в Трехречье компактно проживало более 15 тыс. человек, там насчитывалось 19 чисто русских деревень и сел. В западных отрогах Большого Хингана жили русские староверы, много русских проживало и в Синьцзяне. Никого, ничего не осталось…

В 1951 году летом я проходил языковую практику в управлении ЮМЖД в городе Дальнем. Там познакомился с пожилой женщиной-счетоводом, которая в свое время была в близких отношениях с семьей атамана Семенова в Дальнем. Она рассказывала об обстоятельствах его ареста.

С началом войны японцы не раз предлагали атаману катер для бегства на юг. Кореи, но он категорически отказывался. Все последние дни был бодр, а когда в город начали прибывать эшелоны с советскими войсками, одел генеральскую форму, ордена, шашку и, попрощавшись с семьей, поехал на извозчике на вокзал. Никому из своих не разрешил себя сопровождать.

На перроне подошел к одному из советских офицеров и, взяв под козырек, громко представился: «Я — Семенов!» Офицер от неожиданности захлопал глазами, попятился и вдруг дико заорал: «Оружие!»

Рассказчица видела, как атамана окружили, отняли шашку. Через два дня она разыскала и в последний раз повидала его. Семенов был помещен в политическую тюрьму и находился в камере, похожей на клетку средних размеров. На генерале были грязные китайские штаны, такая же куртка. Он был босой. На лице и через расстегнутую куртку были видны следы побоев. Говорить с ним не разрешили, в передаче тоже отказали… За несколько дней до ареста атамана, кстати, на станции Барим (западная ветка КВЖД) были расстреляны два русских пастуха — за то, что не проявили большой радости при экспроприации табуна атаманских лошадей, а ветврач и выезжачий конюх были интернированы в СССР как подручные лютого врага советской власти.

Были арестованы и другие вожди белой эмиграции — генералы Власьевский, Бакшеев, ее активные деятели Родзаевский, Шепунов, Охотин, Михайлов, Ухтомский. Это, так сказать, киты, а рыбка помельче катилась к родным берегам целыми составами из телячьих вагонов. Репрессии начинались с первых же часов появления советских войск. В Харбине, признанной столице русской эмиграции, уже в первые дни были разгромлены редакции крупнейших газет «Харбинское время» и «Заря», журнала «Рубеж». В городе Манчжурия (на западе) и на станции Пограничная (на востоке) эшелоны с арестованными русскими стали проходить через пограничные пункты намного раньше, чем эшелоны с японскими военнопленными.

По восточной и западной веткам. КВЖД, а также ЮМЖД подчистую забрали всех, кто в 1935 году отказался добровольно вернуться на родину. Многие из них уже не работали на железной дороге, занимались сельским хозяйством. Их обвинили в «измене родине» — и все они угодили в тот же Г. УЛАГ, что и вернувшиеся добровольно 35-м!

Уже в СССР я встречался со многими кэвэжэдинцами (зэковский юмор: там их звали «каэржэдинцами» — от «КРЖД» вместо «КВЖД»). Они очень переживали за своих детей. Детей «контрреволюционеров и японских шпионов», отлучив от родителей, свозили в спецлагеря и в спецдетдома. Многие из них никогда не увидели своих родителей.

О репрессиях в Трехречье — особо. Этот район заселяли преимущественно забайкальские казаки, бежавшие в Манчжурию в годы гражданской войны. Часть поселенцев составляли так называемые «тридцатники» — бежавшие сюда от насильственной коллективизации в Сибири и Забайкалье в 30-х годах.

В начале войны Трехречью еще повезло. 36-я советская армия генерала Лучинского наносила удар по Хайлару, двигаясь своим левым флангом через Старый Цурухайтуй, и лишь самая южная часть Трехречья оказалась в полосе ее продвижения. Советские войска прошли через одну из русских деревень — Светлоколуй, где жил самый богатый скотовладелец Трехречья — Бизьянов. Две отары его овец, каждая примерно в 3 тыс. голов, вместе с чабанами были переправлены на советский берег. Аргуни.

Даже многолетняя война, когда из Манчжурии японцы вывозили все, что могли, не расшатала крепкие хозяйства трехреченцев. Край и в те суровые годы оставался хлебным и богатым; неделями отмечались церковные праздники, справлялись богатые свадьбы. А вот НКВД капитально расправился с Трехречьем всего за один август 45-го. Арестован и интернирован был каждый четвертый казак, а «тридцатники» подметены едва ли не подчистую: их обвиняли во «вредительстве колхозам».

Многодетные семьи, лишившись хозяина, быстро разорялись. Вскоре Трехречье стало неузнаваемым. Хозяйства пришли в упадок, появились неуверенность, страх и подозрительность, стало распространяться пьянство. Много зла принесла и новая китайская власть. Нахальные некомпетентные аппаратчики подвели край к последней черте, а в 1955–56 гг. русские были насильственно выселены из района. Большинство уехали в СССР, кто-то в Австралию, Бразилию…

Несколько слов о староверах Большого Хингана. Часть из них переселилась сюда еще в начале ХХ века, часть (с верховьев Енисея) в годы гражданской войны. Жили они по рекам. Чол и Мерген. Они изредка наезжали в Трехречье, бывали и в нашем доме. Воинскую повинность не несли, в полиции не нуждались — жили, как там говорили, по допотопному. Август 45-го и их не обошел стороной арестами «за шпионаж» (конечно же, в пользу Японии).

С приходом к власти Мао Цзэдуна русские во всем. Китае почувствовали себя неуютно. Староверам предложили переселиться в какой-нибудь из безлесных районов Северной Барги. Они не согласились и всей колонией решили уехать в Америку. Осенью 1949 года распродали по дешевке хозяйства и приехали в Харбин хлопотать визы. Жили на вокзале, спали на полу. Как переводчик, я тогда не раз заходил к ним.

Любопытно, что не только китайские власти, но и советское консульство в Харбине за визу и право выезда требовали с них крупные суммы денег, и староверы распродавали все, за исключением икон. Неизвестно, чем бы окончилось дело, если бы в американских газетах не появились карикатуры: старики, старушки и дети в странных одеждах толпятся у дверей ломбарда с чугунками, самоварами и прочей рухлядью в руках. Выехали они, кажется, в Парагвай, а в начале 60-х годов перебрались на Аляску, основав село Никольское, где живут себе по старинке и сейчас. Страшный итог августа 45-го — практически полное исчезновение русских в Манчжурии, а вместе с тем русской культуры, всего русского наследия в этом обширном регионе. В Харбине, почти полностью русском прежде, осталось около десятка русских. В Трехречье — уже не «почти», а целиком русском в свое время — недавно жили всего трое: братья Половниковы да Поля Ельчина…

А.Кайгородов

Партнеры: