Гипанис / Издательская деятельность / "Станица" / Архив номеров / 47 июнь 2006 г / Донской самородок

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

[главная] [редакторская колонка] [редколлегия] [история] [архив номеров]


 

Донской самородок

В прошлом году исполнилось 100 лет со дня рождения известного донского художника — Сергея Королькова. Если еще недавно даже на Дону мало кто слышал о нем и его творчестве, то сегодня, пожалуй, все знают его благодаря картине, посвященной выдаче казаков в Лиенце. Редакция «Станицы» не могла пройти мимо этой даты — тем более, что в свое время одной из первых напечатала эту знаменитую теперь картину. Рассказать о Сергее Ивановиче мы попросили московского скульптора Константина Чернявского (некогда учившегося у того же человека, что учил самого Королькова). Вторая статья — родственника художника, В.Быкадорова — очевидца его жизни в Америке.

В 1972 году в Ростове на Дону я начал занятия по рисунку и скульптуре под руководством. Сергея Дмитриевича Михайлова. В то время ему уже было за 90 лет, а начал он свою преподавательскую деятельность в Ростовском художественном училище (впоследствии имени М.Б. Грекова) с момента его возникновения.

Видя мой интерес к казачеству, он показал рисунки своего ученика, а затем и друга Сергея Григорьевича Королькова. В них дышала такая мощная жизнь, пела казачья душа… Я напишу здесь лишь то, что рассказывал мне учитель.

***

Училище было создано для обучения художествам казачьих детей, и педагоги его ездили по станицам и хуторам. Дона в поисках будущих продолжателей традиций донской художественной культуры, а заодно и на этюды. Уже после гражданской войны в одной из таких поездок, в которой участвовал и Сергей Дмитриевич, они встретили Сергея Королькова. То есть встретили сначала довольно грамотно вылепленные глиняные фигуры на берегу Дона у станицы Елизаветинской. На вопрос, кто их сделал, местные казаки указали на парня, рыбачившего неподалеку: «Да это наш Сергунька…"

Сергунька довольно прохладно отнёсся к художникам, с явной неохотой показав им свои рисунки. Те были поражены, увидев не только портреты, изображения лошадей, но и батальные композиции по истории казачества и России, и пригласили его в Ростов.

В Ростов на учебу Корольков пришел уже с заморозками, пешком. Переходя Дон, провалился под лед, сам выбрался и, весь заледеневший, ввалился ночью в квартиру Сергея Дмитриевича. Попросил стакан водки, завернулся в тулуп — и на печь. А утром в полном здравии пошёл в училище на специально для него устроенный экзамен.

«Что Вы хотите рисовать?» — «А вот этого мужика», — и ткнул пальцем в экорше Гудона (анатомическая фигура). «Ну, садитесь, смотрите на него хорошенько и рисуйте». — «А чего на него смотреть, я его всего уже обсмотрел» — и ушел в другую комнату. Через некоторое время принес вполне точный рисунок. Об этой его способности вообще ходили легенды. Например, приходит к нему какой-то военачальник и просит как можно быстрее сделать его портрет. Сергей Григорьевич не соглашается, объясняет, что работа требуется длительная, а он занят, да и типаж больно сложный; наконец, после долгих уговоров приглашает прийти завтра на сеанс. Заказчик приезжает на другое утро и видит полностью законченный, с абсолютным сходством портрет. Благодаря этой уникальной способности все персонажи в его работах — конкретные, где-то хоть раз, хоть мельком виденные им люди.

После училища Корольков поступил в Ленинградскую Академию художеств, на факультет скульптуры к М.Г. Манизеру. Там он недолго проучился — Манизер через некоторое время честно признался: «Мне Вас нечему уже учить». Потом некоторое время он пробыл в Москве… Вернувшись в Ростов, Корольков много работал, в основном над казачьей тематикой. Заказов на такую тему, естественно, быть не могло, поэтому делал небольшие скульптуры и рисунки. От созданного им тогда остались великолепные горельефы на фасаде театра им. Горького и (предположительно) рельеф на гостинице «Ростов». Сергей Дмитриевич однажды рассказал, что у Королькова была работа, вырезанная из цельного куска самшита — донской рыбак, поймавший сома. И вот однажды наш класс с учительницей побывал в гостях у донского писателя В.А. Закруткина. В его кабинете на столе я вдруг увидел деревянную скульптуру размером около 80 см, по описаниям точно соответствующую тому рыбаку.

«Неужели это Корольков? " — невольно вырвалось у меня. «Да» — в полном изумлении ответил Закруткин, не понимая, как мог школьник знать тщательно замалчиваемую фамилию.

Часто приходил Сергей Григорьевич к своему первому учителю, а теперь старшему собрату по искусству — Сергею Дмитриевичу. Приходил, сразу садился на диван с ногами по-татарски и, что-то рассказывая, шутя, смеясь, напевая или, наоборот, внимательно слушая, непрерывно рисовал. Это были и просто типажи, только что увиденные на ростовском базаре, и рисунки на исторические темы, и эпизоды Гражданской войны, пережитые им лично. Так, например, я держал в руках рисунки, изображающие отход отрядов батьки Махно…

***

Обычно Корольков рисовал на обратной стороне фотографической бумаги большого формата простым карандашом, вовсю пользуясь ластиком. Фигуры рисовал сначала обнажёнными, со всеми подробностями, а уже потом «одевал». Всё чаще в этих рисунках стали возникать сюжеты из «Тихого Дона», тогда только что напечатанного. Эти иллюстрации стали уникальным явлением. Редко можно встретить столь полное слияние текста и иллюстраций к нему, такую идентичность мировосприятия писателя и художника. И в то же время каждый из рисунков — самостоятельное произведение. Художник в чём-то порой спорит с писателем. Да и при их личной встрече Шолохов начал было поучать Королькова, на что тот довольно резко отрезал: «Михаил Александрович, я ж не учу тебя писать, так не учи и ты меня рисовать» — и писатель извинился, дружески обняв художника.

В рисунках этих нет авангардистского манерничания тех времён. Любовь к родному люду сквозит в каждой фигуре, каждом штрихе. Смотришь — будто листаешь семейный альбом, бережно хранящий память о своих сородичах. Недаром сам. Шолохов признал рисунки Королькова как лучшие иллюстрации к его роману. Каждый персонаж, раз появившись, уже был узнаваем на всех последующих рисунках. Графический образ Григория Мелехова, созданный Корольковым, на наших глазах претерпевает изменение от юноши до зрелого мужчины. Этот образ оказался настолько убедителен, что актёра Глебова гримировали по этим рисункам!

Чтобы осознать самоотверженность художника в отстаивании реалистических традиций, нужно знать, что за атмосфера царила в то время в искусстве. Прикрываясь «революционностью», «современностью», наверх лезла всякая бездарность, компенсирующая примитивность мысли, чувства и непрофессионализм наглостью и склочностью. Сергей Дмитриевич рассказывал, как из училища выбрасывали «антиков» (гипсовые копии античной скульптуры), уничтожали коллекции дореволюционных произведений искусства, конфисковывали личные собрания книг по искусству (у него лично отбирали дважды), как преследовали тех художников, кто не желал штамповать портреты «вождей».

***

В жизни Сергей Григорьевич был такой же вольный казак, как и в творчестве — мог подраться с нарядом милиции, спеть «Боже, царя храни» в центре Ростова, быть преданным другом, имея нежное, любящее сердце. Однажды, когда он заканчивал свой рельеф «Донская Вандея» для фасада драмтеатра в Ростове, московские власти прислали очередную комиссию для проверки работы своенравного скульптора. Сергей Григорьевич, и так уже замученный этими проверками, узнав, что возглавляют эту комиссию известные своей некомпетентностью средних лет ярая феминистка и вальяжный старик, бывший портной, решил устроить им особый приём. Наутро комиссия стала чинно обходить глиняные фигуры рельефа, и вдруг увидела у крайней фигуры (а все они были сделаны пока обнажёнными) торчащий огромный детородный орган. Феминистка от злости позеленела, а старик принялся свирепо колотить дорогой тростью по этой детали. Да не тут то было! Внутрь, как положено, был вставлен прочный каркас — и трость разлетелась вдребезги…

Этот горельеф требует отдельного рассмотрения для того, чтобы понять не только высочайшее мастерство скульптора, но и глубину осмысления им трагедии «Донской Вандеи» и казачества вообще. Всё необычно в этой работе, начиная с архитектурной привязки. Здание драмтеатра им. Горького (строительство которого началось в 1930 и завершилось в 1935 году) сделано из стекла и бетона в стиле конструктивизма, символизируя собой… трактор! Нужно было обладать непреклонной волей, чтобы поместить на фасад столь бессмысленного своим лобовым символизмом здания горельеф, не только выполненный в классическом стиле, но и посвящённый трагедии казачества. И это в то время, когда и само слово «казак» было запрещено, а за лампасы, Георгиевские кресты и исполнение казачьих песен просто расстреливали.

Горельефы Королькова мастерством композиции, точностью и изысканностью рисунка, убедительностью и монументальностью лепки приближаются к лучшим образцам античности, а по трагизму, философскому осмыслению и сопереживанию даже превосходят их. Движение фигур идёт от краёв к центру, но центра как такового нет, потому что разрыв между рельефами образует пустоту, которая благодаря огромным стеклянным поверхностям символизирует собой и волны Чёрного моря Новороссийска и Крыма, и холод эмиграции, и вечный покой… Первое, что бросается в глаза и поражает — это ярость. Ярость во всём — от желваков на скулах людей до прожилок коней. В жуткой, непримиримой борьбе смешались и слились воедино и кони и люди, пронзительные крики и стоны живых, смертельно раненых, агония и окоченение трупов…

То, что все симпатии (от греч. «сострадание») автора на стороне гибнущих казаков, очевидно, стоит лишь повнимательнее вглядеться в фигуры и глаза персонажей. Несмотря на накал борьбы, при котором человек зачастую начинает терять человеческий образ, когда враги чуть ли не зубами рвут друг друга — всё-таки у казаков человечнее, осмысленнее лица. Нет той звероподобности, беспощадности и холодного садизма, что у их противников – скорее, готовность погибнуть, чем покориться чуждой силе, и скорбь о судьбе Дона и России.

Хотя казаков почти в два раза меньше (двенадцать, что тоже символично!), они не бегут в панике, а полны решимости стоять до конца. В рядах их противников — пролетарии, будёновцы, матросы, а также китаец и еврейка (на заднем плане, за спинами атакующих). Китайцы составляли карательные отряды, выжигая непокорные хутора и станицы, вырезая (зачастую с изощрёнными пытками) население от детей до стариков. И здесь китаец завершает ряды атакующих, хладнокровно ступая по трупам своих и чужих; его лицо, в отличие от остальных участников битвы, ничего не выражает, ведь ему, что красные, что белые — всё едино. Матросы на рельефах, опоясанные пулеметными лентами, олицетворяют собой анархию и крикливую бесшабашность красных.

Говорят, «скульптура — молчаливая муза». Но здесь зритель почти слышит стоны, крики, ржанье, визг и топот коней, треск ломающихся пик, хруст выворачиваемых костей и пронзаемых штыками тел, звон скрещивающихся шашек, лязг гусениц танка, скрип орудийных колёс…

Всё в композиции рельефов имеет смысл. Даже почва под ногами каменистая, исковерканная, бесплодная и наверняка ещё долго не даст ничего доброго. На одном горельефе она словно провалилась под ногами погибающих, то ли плавно переходя в изображение морских волн, то ли расступившись, чтобы принять, как Мать-сыра-земля, в себя своих сынов. Невольно напрашивается сравнение с другим великим произведением — с «Битвой при Ангиаре» Леонардо да Винчи (копии Рубенса). Сцепившиеся кони почти цитата оттуда. Но если там превалирует сугубо физиологический аспект схватки (искажённые гримасой лица, обезумевшие глаза и людей и коней, сведённые судорогой мышцы), то здесь подчёркнут духовный смысл происходящего, пафос гибнущих, но не побеждённых. И по сюжету эти два произведения близки: при Ангиаре сражались между собой итальянцы — флорентийцы и миланцы. Но в той битве погиб один человек, флорентийцы и миланцы благополучно существуют до сих пор. Здесь же — миллионы жертв, попытка стереть не только с лица земли, но и из самой памяти целые сословия и народы. У Леонардо — гениальный памфлет на войну, осуждение «самого зверского сумасшествия», как он говорил, почти карикатура. Корольков же не судит, а призывает зрителя мужественно смотреть в глаза смерти, противостоять злу, призывает к состраданию. При этом автор каким-то чудесным образом смог до поры скрыть своё понимание трагедии гражданской войны, иначе жесточайшая партийная цензура не позволила бы жить этому произведению! … Тем более, что художник никогда не считал нужным скрывать свои чувства и взгляды.

***

Сергей Григорьевич происходил из зажиточной семьи казаков-старообрядцев. Обычно он неохотно рассказывал о себе (время было такое…), но однажды проговорился, что его дядя — бывший владелец конного завода, всех своих коней передавший на нужды Белой армии. После победы красных род. Корольковых был почти полностью уничтожен, самого же его в полной мере коснулись травля, замалчивание, наглый грабёж его неиссякаемых идей, реальные угрозы ему и его близким, допросы в донском. ОГПУ. Лишь заступничество видных деятелей искусств, особенно Шолохова, спасает его от расправы.

С началом войны Корольков отказывается от эвакуации и остается в Ростове. В немецких войсках он, как и многие казаки, видит освободителей от большевиков. Вместе с донским историком. Краснянским. Сергей Григорьевич принимает участие в работе созданного казаками Донского правительства. Как рассказывал мой учитель, «добровольно» покидать Родину Корольков не собирался. Будто бы немцы уговаривали его уехать при отступлении с Дона, но он не соглашался. Но, конечно, ничего другого в то время говорить было просто нельзя. И сам. Сергей Григорьевич, и очевидцы свидетельствовали в эмиграции, что он просто не мог не уехать – речь шла о спасении жизни. Да и жена его происходила из прибалтийских немцев. Для вывоза произведений Королькова был выделен грузовик. В 1943 году в Германии Корольков создает по заказу властей бюст Гитлера – причем столь удачно, что изображение его тиражируется затем на миллионах почтовых марок «Третьего рейха». После окончания войны Королькову, благодаря заступничеству своего родственника-эмигранта — члена Донского Казачьего круга в изгнании Н.Е. Королькова — удалось избежать выдачи в СССР. Сергей Григорьевич перебирается в США, работает на трикотажной фабрике. Одновременно он иллюстрирует различные издания, в первую очередь русские. Со временем. Корольков становится одним из лучших мастеров американской ассоциации скульпторов. Известны его скульптурная фигура президента Линкольна, фигура С.Т. Разина, портрет Ермака, цикл иллюстраций к очеркам о сибирских лагерях НКВД…

Однако самую большую известность ему принесло большое живописное полотно «Гибель казаков в Лиенце, в 1945 году», воспроизводящее избиение и выдачу казаков советским властям. Побывав на месте этой трагедии, я поразился точности, с которой Корольков изобразил это место. Величие и красота Альп на картине ещё более подчеркивают весь ужас происходящего у их подножия. Но контраст этот — не только художественный приём, но и историческая точность. В тот день действительно ярко светило солнце, радостно сияли снежные вершины Альп, но на следующий день природа как будто дала волю своей печали по убиенным казакам — над землей нависали хмары, моросил дождь. И так повторяется с тех пор каждый год вот уже более 60 лет! …

По мере роста известности в Америке, вспоминает об опальном художнике и советская власть. Чтобы заманить его на Родину, привлекают бывших соучеников и коллег — уговаривать вернуться, обещая «прощение». По слухам, сам. Шолохов пытался встретиться с лучшим иллюстратором «Тихого Дона», но тот отказался от встречи.

Умер Сергей Корольков в 1967 году. Несмотря на успех и популярность, лютая тоска по родной Донщине преждевременно свела его в могилу. Вскоре после этого старшую дочь Сергея Дмитриевича, за которой Корольков одно время ухаживал, даже собирался просить руки, вызвали в «органы». После наводящих вопросов и грозных недомолвок сообщили, что Королькова С.Г. не стало, даже дали прочитать из рук его последнее письмо к ней…

***

Когда самого Сергея Дмитриевича Михайлова не стало и он был похоронен на старом кладбище Нижне-Гниловской станицы в Ростове на Дону, его дочь пригласила меня в комнату, где мы когда-то занимались, и сказала: «Папа давно собирался подарить тебе на память любую вещь или книгу, которую захочешь, поэтому выбирай». Я попросил фотографию Королькова. Вот и остались у меня сделанный Корольковым скульптурный стек, которым он пользовался в работе и ещё ранее переданный мне нашим общим учителем, да эта фотография с краткой надписью на обороте: «Старшему тёзке Сергею Дмитриевичу, Сергей Корольков. 29/III-37 г.»

К.Чернявский

Партнеры: