Гипанис / Издательская деятельность / "Кубанский Сборник" / Архив номеров / Том 2 (23) - 2007 год / Часть I. История / Из воспоминаний казака станицы Старотитаровской

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

[Колонка редактора] [Архив номеров] [Редакция] [Форум] [Контакты]


 

Из воспоминаний казака станицы Старотитаровской

В декабре 1975 года газета «Новое русское слово» опубликовала «Обращение к русским эмигрантам, старшим революции» Александра Исаевича Солженицына. Известный русский писатель просил участников событий 1917–22 годов присылать свои воспо-минания, свободные от «оболганий», «искажений» и «укрытий», в которых погрязла эта «бурная пора» нашей истории – с тем, чтобы помочь объективно воссоздать ту эпоху (в то время он работал над эпопеей «Красное Колесо»).

Среди рукописей и документов, хранящихся в архиве, есть и связанные с историей казачества. Сегодня мы представляем вни-манию читателей одну из хранящихся в архиве Библиотеки-фонда «Русское Зарубежье» рукописей – записки кубанского казака Максима Карповича Кулика, уроженца (как это явствует из содержания его записок) станицы Старо-Титаровской на Тамани.

К сожалению, о М.К. Кулике нам известно пока очень немногое. Он родился в 1894 году. В декабре 1913 года 19-летним казаком по докладной расписке раньше срока поступил на службу в 1-й Таманский полк. Воевал на Кавказском фронте рядовым казаком. В эмиграции жил в США, где с. 1955 года более 20 лет состоял председателем. Войскового Совета ККВ. Шесть лет руководил выборами войсковых атаманов. В 1976 году ушел в отставку по состоянию здоровья. Может быть, прочитав эти воспоминания, откликнутся знавшие Максима Карповича, отыщутся и его фотографии? …

Особый интерес записки эти представляют тем, что их автор был в самой гуще событий революции 1917 года, развала Русской армии, возвращения домой и роспуска казачьих частей, начала Гражданской войны, стоял у истоков создания независимого государственного образования на территории Кубанского Края (он был, в частности, депутатом всех созывов Кубанской Краевой Рады), был у себя на родине активным участником одного из первых казачьих восстаний против большевиков…224

В смуту 1917 года

Февральская революция застала меня 22-летним рядовым воином одного из Кубанских полков в Закавказье, в молоканском большом селе между Карсом и Саракамышем (Ново-Селим), где наш полк стоял на дли-тельном отдыхе, проведя до этого больше двух лет на турецком фронте. Несмотря на то, что революция совершалась где-то далеко от нас, в Петрограде, а к нам пришла как свершившийся факт, за несколько недель до революции и у нас в Закавказье запахло в воздухе чем-то для нас непонятным, волнующим и угрожающим.

В то время, как на турецком фронте продолжалось полное затишье, нас вдруг сняли с места и двинули в направлении фронта, но как-то странно – без объявления, что мы идем на фронт, как это бывало раньше. Чувствовалось, что что-то скрывается, утаивается. Сделав один дневной переход, мы остановились, простояли два дня, а на третий – вернулись на место прежней стоянки. Поползли смутные слухи, что нас двинули на усмирение пехоты, заволновавшейся и вышедшей из подчинения начальникам. Возможно, что это так и было – но, так как в воздухе уже запахло революцией, возможно, начальство уже имело какие-то более точные сведения о происходящем в центре страны, и до применения силы против взбунтовавшихся частей не дошло. А через несколько дней после этого, до нас дошло официальное известие, что Государь отказался от престола, что власть перешла к Государственной думе, создавшей Временное правительство. Через несколько дней было получено распоряжение – послать от полка делегацию в крепость Карс, куда прибудет комиссар правительства и сообщит делегатам о происшедших событиях и их значении.

Я попал в число делегатов от своего полка. На какой-то площади собралась огромная солдатская толпа, комиссар правительства (член Государственной думы от Донской Области В.А. Харламов) говорил с балкона дома. Солдаты держали себя мирно, на призывы комиссара отвечали аплодисментами и овациями, соглашаясь с его призывами довести войну до победного конца, соблюдать дисциплину, повиновение начальникам. В то время, конечно, ни о каких большевиках никто не слышал. Солдатская масса была как бы ошеломлена событиями, плохо в них разбиралась и на все произносимые с трибун лозунги отвечала согласием. Часто доходило до комизма: один оратор предлагает свой лозунг, толпа одобряет, другой предлагает совсем противоположное – и его одобряют, кричат – правильно! …

Вскоре было получено распоряжение организовать сотенные (ротные), полковые и выше комитеты. Я стал председателем сотенного и секретарем полкового комитетов. Замечательно, что открывшаяся революцией возможность сведения счетов, была использована в нашем полку не рядовой массой казаков, а офицерами, причем, в некоторой степени, против революции. В полку служили два молодых офицера военного времени, окончившие трехмесячные школы прапорщиков, родные братья – один – бывший учитель, другой – из писарей. Никто из казаков не знал и не подозревал, что офицеры полка их недолюбливали за их, якобы, «революционную» настроенность. И вот офицеры подговорили одного из урядников (кажется, он был в то время, до введения комитетов, председателем делегатов от сотен) устроить полковой митинг и на нем потребовать удаления из полка этих двух офицеров-братьев; а попутно потребовать и удаления из полка его командира, старого полковника, принявшего полк незадолго до революции и оказавшегося очень требовательным к офицерам. Руководил митингом этот самый урядник, он же был и почти единственным оратором и обвинителем. По существу, казаки никакой вины ни за братьями-офицерами, ни за командиром полка не знали. Наоборот, братьев знали как очень мягких в обращении с казаками, а командира полка многие не знали даже в лицо, как он выглядит. И, тем не менее, на настояния урядника покорно подняли руки за предложенную им резолюцию. Я, не зная истины, но чувствуя какую-то грязную подоплеку, выступил было с протестом против обвинений трех человек, но урядник, привыкши командовать, прикрикнул на меня, и я вернулся в строй на свое место. После этого митинга ни командира полка, ни братьев-офицеров мы больше не видели.

Урядник, проведший по наущению офицеров эту акцию, вскоре был произведен в звание вахмистра. В некоторых сотнях были попытки поделить сэкономленные в походах суммы, обычно употреблявшиеся на приобретение некоторых нужных предметов, не положенных от казны, между казаками. Но под влиянием благоразумных, хозяйственных казаков эти попытки были пресечены, и жизнь в полку потекла как будто по-старому, без особых изменений – если не считать, что после соответствующего приказа по армии офицеров перестали именовать «благородиями», а только по чину, с прибавлением впереди «господин». В конце марта в полку было получено распоряжение выбрать от полка двух казаков и одного офицера и направить в столицу Области город. Екатеринодар – делегатами на имеющий собраться в апреле Войсковую Раду. В числе двух казаков избранным оказался и я. Офицеры полка выбрали одного из своей среды, и мы отправились на Кубань.

Оказалось, что до заседаний Войсковой Рады из представителей только казачьего населения состоялся Областной съезд из предста-вителей всех слоев населения Кубани – казаков, горцев и «иногородних» (как называли живших в станицах пришлых из разных мест России, главным образом с Украины, и жителей городов). Мы, делегаты в Раду с фронта, прибывшие в Екатеринодар раньше заседаний Рады, присутствовали на заседаниях съезда в качестве гостей без права голоса. Для нас, молодых, неопытных, работа съезда была чем-то вроде школы, мы в первый раз наблюдали в действии настоящее большое собрание. Вероятно, таким он был и для большинства его делегатов. Закончилась работа съезда учреждением в Области «Областного правительства», в которое вошли половина от неказачьего населения и половина казаков. Избранием членов этого правительства и должна была заняться Войсковая Рада, но попутно с этим вопросом возникло много и других, затрагивавших чисто казачьи интересы. За время нашего пребывания в Екатеринодаре мы получили сообщение, что наша дивизия перебрасывается с Кавказского фронта на север, в Финляндию. Не имея возможности присоединиться к полку в пути, мы, после окончания заседаний Рады, направились на Петроград, полагая, что все эшелоны должны пройти через него и там нам легче будет присоединиться к полку. Так оно и вышло, я поймал свою сотню на Финляндском вокзале. Бросилось в глаза, что солдатская тыловая масса в районе Петрограда и в Финляндии уже сильно разложилась. На станциях солдаты бродили неряшливо одетые, расхлестанные, незастегнутые, неподпоясанные. Большевистская пропаганда велась открыто – газета «Окопная Правда», призывавшая к прекращению войны и неповиновению начальникам, продавалась на всех станциях. Казаки, в то время еще сохранившие дисциплину и порядок, вступали в споры с солдатами, а «Окопную Правду» отнимали и уничтожали.

В Финляндии стоял 42-й Отдельный корпус на правах армии, назначением которого было охранять побережье Финского и Ботни-ческого заливов от возможной высадки немецкого десанта. Солдаты этого корпуса, проведшие всю войну в затишке, как бы в глубоком тылу, очень легко поддались пропаганде большевиков – «Долой войну!» – и корпус стал малонадежным. Наша дивизия должна была подкрепить силы корпуса в боевом отношении; в тоже время полагали, что прису-тствие казачьей дивизии будет сдерживать распропагандированных солдат от дальнейшего разложения. Разместили дивизию между Выборгом и Гельсингфорсом, недалеко от побережья – штабы полков в городках, а сотни на крестьянских фермах. Перед нашим приходом среди финнов распространялись слухи о казаках, как о каких-то чуть ли не людоедах, что от них надо прятаться подальше. И первое время финны действительно сторонились нас, но скоро лед растаял, и между казаками и финнами установились приятельские отношения. Особенно же казаки расположили к себе финских девушек, увлекшихся темпераментными южанами-казаками, прямой противоположностью угрюмым, флегматичным финнам. По ночам можно было видеть, чуть ли не под каждым кустом парочки – казака с финкой, объясняющихся между собой по самоучителю. Вероятно, романтическим настроениям у казаков и финок спосо-бствовали стоявшие в это время белые ночи. Но недолго продолжалась эта идиллия. Меньше чем через месяц дивизию погрузили в вагоны и перебросили на Западный фронт, в район г. Двинска, в состав 5-й армии. Готовилось так называемое «Июньское наступление», на которое пытался поднять в то время уже полуразложившуюся армию Керенский. Пораженческая пропаганда большевиков взяла размах: многие части разложились, во многих произошли бунты с самосудом над офицерами, на митингах, руководимых большевиками, выносились резолюции с отказом принимать участие в наступлении. Для усмирения таких частей, изъятия из них агитаторов и зачинщиков бунтов и была переброшена наша дивизия в район Двинска.

Но до прямых столкновений с разложившимися частями ни разу не дошло. Только один раз полки дивизии, приведенные в боевую готовность, прошли по главным дорогам, где были расположены нена-дежные пехотные части, как в тех наступило сравнительное успокоение. Остальное время казаки проводили расквартированные по местным фольваркам в бездействии. Вероятно, одно лишь близкое присутствие казачьей дивизии все же расхолаживало пыл большевистских аги-таторов. После нашего прибытия в район 5-й армии, армейский комитет предложил избрать одного представителя дивизии в этот комитет. На съезде полковых комитетов в члены армейского комитета был избран я, после чего переселился в Двинск, где при штабе армии комитету было отведено несколько комнат. В то время в составе комитета не было ни одного большевика. Было несколько офицеров, несколько бывших студентов. Все поддерживали необходимость предстоящего наступления и дружно работали на подготовке к нему воинских частей. Каждый день, разбившись на группы, мы разъезжались по ненадежным частям, устраивали собрания, на которых призывали солдат к исполнению долга перед родиной, к сохранению дисциплины и повиновению начальникам. В некоторых случаях не стеснялись производить аресты большевиков-агитаторов – в конце концов, ими были заполнены все помещения в Двинске, какие можно было приспо-собить под тюрьмы. Очищенные таким образом части оказались после вполне боеспособными и в наступлении вели себя примерно. Членами комитета было решено также принять участие в насту-плении при частях, назначенных в первую линию, чтобы в случае необхо-димости воздействовать на солдат словом, а то и личным примером. За несколько дней до наступления, казачью дивизию опять погрузили и направили обратно в Финляндию – на этот раз в район Выборга, ближе к русской границе. Мой полк в стоял самом. Выборге. По Положению о комитетах, я должен был войти в комитет той армии, в состав которой перешла дивизия – в данном случае, в комитет 42-го корпуса. Но я счел неудобным перед членами комитета, с которыми принимал участие в подготовке частей к наступлению и в решении самим принять участие в нем, воспользоваться представившейся возможностью этого участия в наступлении избежать. Я решил остаться еще на несколько дней, чтобы вместе с остальными членами комитета принять участие в наступлении. В день наступления, рано утром, разделившись на группы, члены комитета направились к назначенным им частям. Я с одним из членов комитета и комиссаром дивизии, к которой мы были назначены, молодым, очень решительным и смелым поручиком, часам к восьми утра прибыли в штаб дивизии. В это время уже шла артиллерийская подготовка к наступлению. Наша артиллерия, в то время на участке наступления была сильнее немецкой и громила немецкие окопы и заграждения. Немецкая артиллерия отвечала изредка.

Около 12 часов штабом дивизии получено сообщение, что один из полков первой линии взбунтовался, оставив окопы, отказывается идти в наступление и грозит артиллеристам, требуя, чтобы они прекратили стрельбу по немецким позициям и не вызывали бы ответной со стороны немцев. Артиллеристы не смутились, пригрозили взбунтовавшейся пехоте картечью и продолжали огонь. Мы, члены комитета и комиссар дивизии, направились к этому полку, застали его митинговавшим. Нам удалось его несколько успокоить, а благодаря решительности поручика-комиссара – и арестовать нескольких зачинщиков. Арестованных передали двум казакам, находившимся при штабе дивизии для связи, для препровождения их в Двинск. Не успели казаки с арестованными скрыться из виду, как в полку раздались крики: «наших забирают и уводят», разделись выстрелы по казакам, но казаки с арестованными успели скрыться за бугром и никто не пострадал. Пришлось вызвать несколько эскадронов какого-то кавалерийского полка, стоявшего недалеко в тылу, и очистить полк от агитаторов-большевиков основательно, после чего полк успокоился и на другой день принял участие в наступлении. Естественно, что приготовленная таким способом к наступлению армия, когда при артиллерийской подготовке происходили волнения и отказ идти в наступление, надежды на успех наступления не вселяла. Так оно и оказалось. На второй день, когда наша артиллерия уже основательно разрушила заграждения и окопы немцев, была брошена в наступление пехота. Первая линия наступавших успешно продвинулась вперед и заняла немецкие окопы; когда же пришла очередь резервам поддержать первую линию наступавших, резервы сгрудились в наших окопах – и ни приказания начальников, ни уговоры, ни угрозы не смогли сдвинуть их с места. В это время немецкая артиллерия, за время продолжительного окопного периода войны точно пристрелявшаяся к нашим окопам, начала поражать сбившихся в окопах солдат – и трудно сказать, кто понес большие потери в этом наступлении, первая ли линия, занявшая немецкие окопы, или резервы, не поддержавшие ее и скопившиеся в окопах. Таким образом, долго подготовлявшееся наступление захлебнулось в самом начале. Ночью первая линия наступавших была оттянута на старое место. Немцы заняли свои окопы, и все осталось в прежнем положении. Немцы не наступали. Через несколько дней после провалившегося наступления я уехал из Двинска в Выборг, где вошел в комитет 42-го корпуса.

Здесь, в Выборге пришлось пережить бунт солдат Выборгского гарнизона, закончившийся зверским убийством командира корпуса генерала Огановского, начальника штаба корпуса, коменданта Выборга и еще нескольких штабных офицеров, кажется, общим числом в 9 человек. Это событие вошло в историю революции (у антикомму — нистов) под именем «Выборгские зверства». Волнения среди солдат гарнизона начались после полученного по радиотелеграфу сообщения Керенского о выступлении генерала Корнилова: Керенский испугался, что Корнилов, в то время Верховный главнокомандующий, может отнять у него власть, и объявил его изменником революции. Возбужденная толпа солдат с винтовками почему-то собралась на мосту через залив, разделяющий Выборг на две части. Силой притащили на мост командира корпуса и других офицеров, якобы для того, чтобы они перед митингом сказали, за кого они, за правительство Керенского, или за «изменника» Корнилова, а после стали бросать их с моста в воду залива. Когда офицеры пытались плыть, стали их пристреливать из винтовок. Озверевшая толпа сопровождала это зверство улюлюканьем и хохотом. Вскоре после этого зверства, возможно, сама потрясенная совершенным злодеянием, толпа быстро разошлась по казармам, и мост опустел…

В начале сентября из Екатеринодара получено было распоряжение избрать от полка двух делегатов для участия в созываемой на середину сентября Раду. Я оказался избранным и на этот раз. Моим компаньоном-делегатом избран был мой станичник.

К назначенному дню, проведя в вагонах поездов неделю, мы прибыли в Екатеринодар. Оказалось, что по каким-то причинам заседания Рады отложены до начала октября, и мы смогли это время провести дома, со своими семьями – первый раз за четыре года. На этой сессии Рады, названной «Октябрьской», было разработано и утверждено «Временное Положение о Высших органах власти на Кубани», наименование «Кубанская Область» заменено на «Кубанский Край» – соответственно этому и Рада стала именоваться «Краевая Рада». Согласно принятому Положению, к концу заседаний был избран глава Края – Войсковой Атаман. Для него оставлено наименование – Войсковой. На этот пост был избран военный юрист по образованию, до революции занимавший административный пост Атамана отдела, полковник А.П. Филимонов. После избрания Рада своей властью присвоила ему чин генерал-лейтенанта. Согласно тому же Положению, было сформировано «Краевое Правительство», в которое вошли в одинаковом числе казаки и иного-родние. Для разработки новых законов была избрана «Законодательная Рада». За время сессии Рады в Екатеринодаре произошел инцидент, когда была применена воинская сила против большевиков. Каким-то образом в центре города (Сенной базар) оказалась на стоянке армейская не казачья батарея, ставшая гнездом большевистской пропаганды в городе и угрозы правительству. Вопрос об этой батарее обсуждался даже на заседании Рады, и было принято решение ее разоружить, а солдат-артиллеристов отпустить по домам. Разоружение прошло без кровопролитий. После окончания заседаний Рады властью Войскового Атамана делегатам. Рады – фронтовикам был разрешен 20-тидневный отпуск.

В станицах в то время жизнь текла спокойно, по старым шаблонам, и влияния революции не было заметно ни в чем. Что бросалось в глаза, так это отсутствие мужской молодежи – вся она была на фронтах, а все работы, как полевые, так и домашние, в хозяйствах велись стариками, подростками и женщинами. Очень остро чувствовался недостаток фабричных товаров, особенно мануфактуры, не было сахару и других предметов обихода. Зато было полное изобилие всякого рода продуктов, излишки которых до войны вывозились за границу. Закрома ломились от зерна, дворы полны всякой живности.

В начале ноября, закончив отпуск, мы направились обратно в полк. За время нашего отсутствия в Петрограде произошел переворот – власть перешла в руки большевиков. Наши полки часто стали посещать агитаторы из соседнего Петрограда. Под влиянием их пропаганды постепенно стали разлагаться и некоторые казачьи сотни, в которых оказались поддавшиеся пропаганде вожаки. Если раньше, до захвата власти большевиками, нашу дивизию держали в Финляндии противоядием большевистской пропаганде, так теперь большевики старались распропагандировать казаков, чтобы воспользоваться ими, как Троянским конем на Кубани, правительство которой было объявлено (как и правительства других казачьих Войск) «контрреволюционным» и «помещичьим».

Считая наше дальнейшее пребывание в армии бездельным, так как военные действия на фронте прекратились, ленинское правительство начало с немцами переговоры о мире. Командование нашей дивизии и отдельно полки тем временем стали обращаться к центральному правительству большевиков в Петрограде с просьбой разрешить переброску дивизии на Кубань и отпустить казаков по домам. Заброшенные на далекую окраину государства, в составе одной дивизии, окруженные, как маленький островок, среди океана враждебно настроенной к казакам массы распропагандированных большевиками солдат – такое положение становилось опасным для нас.

К концу 1917-го года, под влиянием усиленной большевистской пропаганды, в полках дивизии большевикам удалось создать небольшие группы своих сторонников – преимущественно из честолюбцев, в большинстве своем безграмотных казаков, мечтавших стать при новой власти «большими людьми». В некоторых сотнях, в которых оказались такие «вожди», часто стали возникать инциденты, придирки к офицерам сотни, не сумевшими приспособиться к новому положению. В результате, в сотню, в которой числился я, считавшуюся самой мирной в полку, перевели несколько молодых офицеров из других сотен, где им угрожали неприятности со стороны обольшевичившихся казаков. В ноябре месяце наш полк встряхнуло событие, едва не закон-чившееся трагедией для нескольких его офицеров. Командир 4-й сотни подъесаул. Зекрач, разочаровавшийся в службе с потерявшими дисциплину казаками (в 4-й сотне как раз оказалось несколько человек большевиков-казаков), бросил сотню и тайком уехал на Кубань. Правда, точно никто не знал, куда он уехал, но можно было легко догадаться. Узнавшая об этом сотня, под влиянием вожаков-большевиков, схватилась за винтовки, арестовала двух офицеров полка, с которыми Зекрач дружил и собутыльничал, привела арестованных в штаб полка, требуя указать, где находится Зекрач, в противном случае угрожая им расправой. Арестованные уверяли казаков, что они не знают, где находится Зекрач, что он о своих планах ничего им не говорил, но казаки не верили. Командир полка, пожилой полковник, симпатичный добряк, быстро созвал полковой комитет, вызвав из сотни меня (я в то время в комитете не состоял) и предложил комитету вынести решение, которое успокоило бы казаков. После довольно долгих рассуждений комитет принял решение, что-то вроде – «арестованные офицеры должны найти Зекрача», во всяком случае – попробовать. Они-де знают места в городе, где он мог бы быть. По существу, бегство Зекрача не должно было вызвать в сотне никакого не только возмущения, а даже и обсуждения. Командир полка назначил бы нового командира, и дело с концом. Придрались же казаки (а, скорее, их «вожди») к тому, что Зекрач увез находившиеся у него несколько сотен рублей сэкономленных денег – хотя он и оставил в сотне двух своих прекрасных лошадей с седлом, стоивших гораздо больше увезенного им. Конечно, это была только формальная придирка – на самом же деле «вожакам» надо было проявить свою власть и свести счеты с ненавистными офицерами. Среди большевиков тогдашнего времени, особенно большевиков из безграмотных, природой к тому же обиженных, господствовало стремление – все, что стояло выше их, по положению ли, по образованию, по уму ли – подлежало уничто-жению и, во всяком случае – ущемлению. Оказалось, что в составе полкового комитета не было человека, способного написать протокол заседания, и председатель (бывший кашеваром нестроевой полковой команды) обратился ко мне с просьбой написать протокол. Члены комитета в это время вышли в соседнюю комнату, в которой ожидала решения взбунтовавшаяся сотня, чтобы сообщить казакам о решении комитета. Не успел я написать заголовок, как услышал в соседней комнате недовольный рев казаков. Ко мне подбежал член комитета от моей сотни, мой станичник, схватил меня за плечо со словами – «иди скорее! …» Командир полка, сидевший напротив, выхватил у меня из-под руки бумагу, на которой я начал писать – «да иди же ты! …» Я бросился к дверям и буквально грудью остановил столпившихся в дверях и пытающихся ворваться в комнату комитета и дальше, в комнату арестованных. Лица возбужденные, озверевшие, готовых на все людей. Члены комитета, прижатые к стенам, бледные, перепуганные. Помню, я заорал на казаков – «остановитесь!»

Наверное, мой голос зазвучал необычно, и я их действительно остановил. Затихли. Я начал убеждать их, что затеянный ими бунт, требование арестованных офицеров на расправу, опозорит не только их, их сотню, весь полк, но опозорит и их родителей дома, их старых, честных казаков-отцов… Постепенно я оттеснил их от двери так, что мог закрыть за собою дверь. Говорил больше часа, пока не убедился, что измотал, утомил их настолько, что они уже не в состоянии возбуждаться (было уже далеко за полночь). Тогда я согласился, чтобы арестованные ими офицеры, находившиеся все время в отдельной комнате, пошли с ними и показали места, где, по их мнению, мог бы быть Зекрач (который, вероятно, в это время был где-нибудь вблизи Москвы). Походили по городу, посетили пустую квартиру Зекрача, всем уже хотелось спать. Отвели арестованных в штаб полка и вернулись в казарму. На следующее утро опять собрался полковой комитет, чтобы решить, как поступить с «опозорившими» себя дружбой с бежавшим. Зекрачем двумя офицерами полка. Казаки 4-й сотни, накануне грозившие расправой с арестованными, успокоились и в штаб полка не пришли. Случайно взяв в свои руки необычную ситуации накануне, я пришел в штаб полка и на следующий день, чтобы присутствовать и возможно повлиять на окончательное решение вопроса. Войдя в комнату к арестованным, спросил их, не устроило бы их решение комитета – выслать их из полка в распоряжение Кубанских властей на Кубани? «Век бы Бога за Вас молили!» – был их ответ. Вернувшись в комнату, где заседал комитет, я без особого труда убедил членов комитета принять предложенное мною решение. При большевике-председателе и нескольких большевиках членах комитета несколько человек были хорошие, разумные казаки, поддержавшие мое предложение. Когда я вернулся к арестованным и сообщил им, что решение принято, и они могут отправляться на Кубань, они чуть не задушили меня в своих объятиях. Один из этих офицеров, в возрасте около 90 лет, живет и теперь в США в штате Нью-Джерси, и я с ним не раз встречался. «Вы мне жизнь спасли» – вспоминает он те времена. Вероятно, большевистские власти в Петрограде знали о настро-ениях некоторой части казаков дивизии, считая их достаточно распро-пагандированными для того, чтобы на Кубани они могли выступить против «помещичьего» правительства. И в конце ноября мы получили, наконец, долгожданное разрешение двинуться на Кубань. На железных дорогах в то время царила разруха и неразбериха. Несмотря на то, что мы имели разрешение на переброску от центрального правительства, эшелоны не раз задерживались на станциях местными «царьками»-комиссарами, и приходилось тратить много времени на выяснение вопроса. В Москве нас перебросили на Юго-Восточную дорогу, как меньше загруженную, и без особых приключений мы добрались до Царицына (Волгоград теперь). Только на одной из небольших станций, где-то между Москвой и Царицыном, поздно вечером, когда мы уже ждали отправления эшелона дальше, вдруг раздалось несколько винтовочных выстрелов. Пули просвистели через вагоны, казаки без команды схватили винтовки, выбросились из вагонов и залегли в цепь в направлении выстрелов, где виднелось несколько домиков. Я побежал к начальнику станции узнать, кто живет в этих домиках и может стрелять. Оказалось, что в одном из домиков живет вернувшийся с фронта с винтовкой солдат, имеющий обыкновение, напившись, стрелять куда попало и пугать соседей. Успокоив казаков, я послал нескольких человек разоружить солдата и забрать у него винтовку. Солдат не сопротивлялся и казаки, наградив его несколькими хорошими тумаками и забрав винтовку, вернулись на эшелон, и мы двинулись дальше. Вероятно, вы обратили внимание, что я, рядовой казак, не офицер, в описании событий часто схожу на «Я». Объясняется это очень просто. В описываемое мною время офицеры, в том числе и казачьи, лишенные даже погон, часто боялись проявлять свою власть, чтобы не вызвать возмущения со стороны подчиненных, которые уже слабо подчинялись. В частности, командир сотни, в которой я служил, еще в Выборге фактически передал управление сотней мне. Каждый вечер он приглашал меня к себе, мы вместе советовались относительно необходимых мероприятий, и я их передавал в сотню, командир же сотни предпочитал оставаться в тени, почти не выходил из своей квартиры. Эшелон получил один классный вагон, в котором и разместились офицеры сотни. Ни командир сотни, ни младшие офицеры не вышли из вагона за все время пути, пока мы не въехали в пределы Донской области – только здесь они вздохнули свободно и без страха вышли прогуляться на воздухе. Все заботы же об эшелоне по пути командир сотни возложил на меня. В Царицыне нас перебросили на Владикавказскую дорогу. Предполагалось сделать выводку лошадей, но лошади наши были в таком худом состоянии (в Финляндии последнее время кормили их впроголодь, не было корма), что мы боялись: выведем их из вагонов, и половины не втащим обратно. Решили оставить до места следования, благо до Кубани было не так и далеко. К вечеру нас перевели на Владикавказскую. Стемнело, ждем, двинемся дальше. Вдруг стук в дверь теплушки, кто-то называет мою фамилию. Подхожу к дверям – кто-то незнакомый протягивает письмо. Сразу узнаю почерк адъютанта полка, сотника Палажченко. Читаю – «прошу с подателем сего придти ко мне… важное дело».

Быстро натягиваю валенки, полушубок и иду с незнакомцем. Кто Вы, спрашиваю. «Я швейцар в гостинице, недалеко от станции. Податель письма живет у нас в гостинице». Странно, думаю, как его занесло в гостиницу, когда он должен быть при командире полка в первом эшелоне? Не арестован ли он, спрашиваю вслед за мелькнувшей мыслью. «Нет, но что-то с ним было…» Вот и гостиница. Стучу в дверь указанного швейцаром номера, вхожу, здороваюсь – «в чем дело?» Волнуясь и сбиваясь, сотник рас-сказывает, что в дороге, в классном вагоне, в который затесался и председатель полкового комитета Петренко, он спорил с ним на политические темы. На станции Сарепта Петренко вышел из вагона, чего сотник и не подозревал, устроил собрание казаков эшелона, убедив их, что Палажченко – контрреволюционер. Состряпали постановление об аресте его и передаче на суд. Царицынского революционного коми-тета. Захватили на станции Сарепта двух солдатиков, служивших при станции, вручили им. Палажченко с постановлением, а сами двинулись дальше. Солдатики оказались скромные, были не рады, что их впутали в историю, но, раз получили арестованного, доставили по назначению. Да, пожалуй, и сам перепуганный Палажченко побоялся уйти от них, если бы они его и отпустили. Переспал Палажченко две ночи на полу вместе с солдатами караульной команды при комитете или трибунале. Дела его не рас-сматривали, все откладывали, как будто и сами были не рады и не знали, что с ним делать, «Попросил разрешение поселиться в гостинице, чтобы не валяться на полу, разрешили. Теперь пообещали окончательно завтра рассмотреть мое дело, так я бы просил Вас остаться в Царицыне и быть у меня свидетелем, а то ведь здесь никто меня не знает… » Поблагодарил я за такое предложение словами – «Вас сейчас выручу, а если останусь с Вами, то нас выручать будет некому, я на последнем эшелоне полка. Одевайтесь и быстро на эшелон, пока он не ушел. Завтра будете в Донской области, а еще через день будете в Екатеринедаре у мамы» (я знал, что его мать, вдова, жила в Екатеринодаре). Боится Палажченко – «а как казаки отнесутся? …» Почти силой мне удалось утащить его на эшелон, впихнул его в классный вагон и ушел в свою теплушку. Заснули и не слышали, когда поезд тронулся. Утром очутились в Донской Области, на какой-то небольшой станции. Сразу как будто другим воздухом стали дышать. На станции спокойно, тихо… Офицеры вышли погулять, среди них и радостный Палажченко.

На другой день мы в Екатеринодаре – и, к нашему удивлению, на железнодорожных путях видим все эшелоны нашего полка, шедшие впереди нас. В чем дело?

Оказалось, что эшелоны задержал все тот же Петренко. Он прибыл с первым эшелоном и каким-то образом узнал, что на путях стоят несколько вагонов, нагруженных снарядами, готовые к отправке для Донского правительства. Петренко арестовал вагоны, задержал все прибывшие эшелоны и второй день торговался с представителями Кубанского правительства, не желая пропустить снаряды для «контр-революционного» Донского правительства. Разобравшись в создавшейся ситуации, я направился к начальнику станции и заявил, что наш эшелон не заинтересован в вагонах со снарядами и я прошу пропустить его к месту следования, на станицу Славянскую, и дальше – на Троицкую. Начальник станции без задержки двинул нас дальше, а казаки задержанных Петренко эшелонов, увидев, как мы уехали дальше, наконец возмутились, оставили вагоны со снарядами и последовали за нами в станицу Крымскую, где должен был разместиться штаб полка и несколько сотен. Разместились по казачьим домам, ждем из Крымской распоряжений. Скорее бы по домам! Казаки из ближних станиц уехали по домам, поддерживая связь с сотней. Из Крымской (в одном пролете от Троицкой) приходят сведения, что там каждый день идут собрания казаков полка, ищут решения, как быть дальше. Петренко с группой своих единомышленников настаивает не расходиться по домам, а выступить против «контрреволюционного кубанского правительства» в Екатеринодаре, большинство же казаков рвутся домой – навоевались за четыре года. Почему-то Петренко обязательно хотел иметь и меня на собраниях, и передавал через казаков, чтобы я обязательно прибыл в штаб полка, в противном случае он меня арестует и привезет арестованного. Прошлось ехать.

Приезжаю в Крымскую ночью, рассвело, выхожу со станции, ищу штаб полка. Первым встречаю на улице своего станичника, бывшего со мною членом. Рады от полка осенью. Охрипший, жестоко ругается по адресу Петренки и его сторонников: «Два дня с ними дерусь и никак не могу их сбить с позиции. Иди еще ты, может быть, тебе удастся…» Показал мне, где происходит собрание. Несмотря на довольно ранний час, собрание уже началось, избран президиум. С удовольствием отметил, что председателем избран разумный, симпатичный урядник, но за столом президиума и Петренко со своими друзьями-большевиками. Чтобы создать настроение собрания против Петренко, я попросил слово и, прежде всего, набросился на Петренко за его поступок с Палажченко на станции Сарепта, когда он передал своего казака на суд и расправу чужих, враждебно к казакам относящихся людей, только за то, что тот не соглашался с мнением. Петренки. Петренко не нашел, что ответить на мое обвинение, послышались возгласы возмущения казаков, а я перешел к критике предложений Петренки о присоединении полка к отряду большевиков, начавшему наступление на Екатеринодар со стороны Новороссийска, о блокаде Екатеринодара и запрещении подвоза продуктов в него – «чтобы Правительство выморить голодом» (слова Петренки).

Раскритиковав его проект, я внес свой – оставить при штабе полка кадр из самых молодых годов, пришедших на пополнение полков в Финляндии, остальным же, закончившим четырехлетний срок службы (для некоторых он стал «восьмилетним»!) с лошадьми (лошади у всех – свои) и с винтовками разойтись по домам. Петренко пытался сопротивляться, но большинство явно перешло на мою сторону, и после непродолжительных прений проголосовало за мое предложение. Только небольшая группа голосовала за предложение Петренки (1). Вернувшись на следующий день в Троицкую, в тот же день с несколькими станичниками я двинулся в свою станицу. Приехали в станицу в Сочельник, перед. Рождеством. К этому времени большинство казаков с фронта уже вернулись домой, и мы были из последних, слишком далеко нас занесла судьба. В станице спокойно, тихо… Как будто и не было четырехлетней войны, революции. Мы, фронтовики, после четырехлетней страды на фронтах с наслаждением окунулись в тепло домашнего уюта, любовного внимания близких. Кажется, у нас в станицах это был последний радостно проведенный праздник Рождества Христова, когда все отсутствовавшие члены семей вернулись к родному очагу.

Вскоре после праздников по станице объявили, что в ближайшее воскресенье в станичной школе состоится собрание фронтовиков, на котором будут обсуждаться важные вопросы. Созывает собрание инициативная группа во главе с урядником. Зинковским. О нем – пару слов. Во время Кавказской войны, в одном из походов против черкесов, в брошенном ауле казаки нашли ребенка, подобрали его, как могли ухаживали, а после его усыновил бездетный офицер нашей станицы Зинковский. Каким-то образом оказалось, что, дав мальчику-черкешенку свое имя, он не оформил усыновления полностью и мальчик не стал казаком. Вырос он среди казаков, женился на казачке, родился у него сын красавец, и только когда сын перерос призывной возраст, отец подал заявление станичному сбору с просьбой за себя и сына, ввиду его необычной судьбы – зачислить в казаки станицы. Сбор уважил его просьбу, и Зинковские стали казаками. Помесь черкесской крови с казачьей дали интересные результаты – молодой Зинковский вырос красавцем, а будучи мобилизован в Первую мировую войну в один из казачьих полков, проявил, как говорили его сослуживцы, безумную храбрость и в станицу вернулся с тремя Георгиевскими крестами. Кипучая, неутомимая натура. Большевистская пропаганда нашла в нем благодарную почву, и он горел стремлением чем-то и кем-то руководить, перестраивать, менять, разрушать старое – но как это делать, представлял довольно смутно. Мыслительные способности отставали от его бурлящей, стремительной натуры. После церковной службы в школе собралось около четырехсот фронтовиков. Собрание открыл Зинковский, его же выбрали и предсе — дателем, меня секретарем. Вопросы, поднятые Зинковским, оказались безобидными. У некоторых фронтовиков, вернувшихся домой со своими строевыми лошадьми, дома не оказалось для них корма, базарные же цены были очень высокими, и Зинковский предложил собранию обратиться к станичному сбору, прося отпустить для таких нуждающихся фураж из общественных запасов. Никто не возражал, и я написал коротенькое постановление. После полудня вместе с Зинковским мы отправились на заседавший в этот день станичный сбор и передали просьбу фронтовиков. Старики без возражений, с готовностью разрешили нуждающимся в фураже получить его из общественных запасов. Это было мое первое знакомство со сбором, после которого сбор стал посылать меня своим делегатом на происходившие в то время собрания представителей станиц Таманского полуострова, лихорадочно искавших путей избежать введения в станицах большевистских порядков. В это время уже началась гражданская война – пока где-то далеко от нас, вокруг. Екатеринодара, и слухи о событиях к нам приходили в очень туманном виде, к тому же очень редко. Во многих станицах вне полуострова уже была организована «власть советов», под влиянием и нажимом большевистских сил, в виде многочисленных вооруженных отрядов, расплодившихся как грибы после дождя. К нам же на полуостров эти отряды почему-то не заглядывали, и нам казалось, что мы их сможем как-то избежать совсем. Но местные большевики не дремали и в наших станицах, постепенно (а в некоторых станицах и без постепенности) захватывая власть.

В моей станице им тоже удалось вытеснить из станичного управления помощника атамана (атаман еще раньше проворовался и его отстранили) и других лиц станичной администрации, и занять помещение правления. И принялись они хозяйствовать. За короткое время это хозяйничанье вызвало в станице недовольство, а когда эта компания, по требованию какого-то «штаба» из станицы Крымской мобилизовала несколько годов казаков и отправили их в Крымскую для участия в борьбе против Кубанского правительства, недовольство перешло в возмущение. Мобилизованные казаки, на подводах достигнув Кубани, были погружены на баржу. Затем какой-то пароходишко потащил их вверх по Кубани до Троицкой, где они должны были выгрузиться из баржи и погрузиться на поезд. Среди мобилизованных оказался и мой друг. Андрей, бывший со мною делегатом в Раду от полка осенью 17-го. Он уговорил казаков не выгружаться, а прежде послать двух человек ходоков в Крымск, чтобы узнать – кто вызывал, зачем и пр., и только после этого, в зависимости от результатов расследования, – действовать. Ходоками выбрали Андрея и к нему одного хорошего урядника. В Крымской они не смогли найти ни штаба, пославшего предписание о мобилизации, ни лица, подписавшего распоряжение. Возможно, что и не искали старательно. Вернувшись к отряду, они доложили казакам о безобразии, учиненном над ними станичными большевиками, заставившими казаков двое суток болтаться на палубе баржи, в то время, когда в Крымской никто не знает об этом. Возмущенные казаки повернули баржу вниз по течению и за сутки были в станице, где первым делом изгнали из правления комитет большевиков, вызвали помощника атамана и опять все потекло, как будто по-старому. Опять собрался станичный сбор и порешил произвести выборы станичного атамана на пустовавшее еще с лета 17 года место.

Решение это было принято неожиданно, и я о нем ничего не знал, пока вечером меня не вызвали на сбор через посыльного. В тот день я делал доклад сбору о результатах последнего совещания делегатов станиц полуострова и потом ушел домой. Когда вечером я вошел в сборную (так называли помещение, в котором заседал сбор), председатель, помощник атамана, огорошил меня сообщением, что в мое отсутствие сбор произвел выборы атамана – и что выбор пал на меня! От неожиданности я растерялся, но, быстро овладев собою, попросил слово. Поблагодарил стариков за честь, но предупредил, что они сделали ошибку. Во-первых, выбирали меня, не спросив моего согласия, а во-вторых, выбирали не дождавшись, пока я созрею, ведь мне всего 23 года, и до этого я отсутствовал в станице четыре года, станичной общественной жизни не знаю. Так что вся затея может выйти на смех курам (в старое время для атамана был установлен ценз в 33 года). Позволил даже пошутить, что после четырех лет отсутствия в станице меня потянет к девчатам на улицу, а вы хотите меня засадить в атаманский кабинет. Подымается один из стариков (был он раньше помощником атамана, судьей станичным): «Вы вот шутите, а нам ведь не до шуток! Мы долго обсуждали положение и решили, что в это тяжелое время только Вы могли бы его спасти. Если Вы откажетесь, то нам останется запереть все на замок, забросить и ключи – и пусть погибает нажитое дедами и отцами нашими добро!» – и разрыдался… Засопели носами и другие старики, защекотало и у меня в горле. Помолчали, а потом я попросил отсрочки, чтобы обдумать ответ. В душе я надеялся, что быстро меняющиеся события принесут что-то новое, избавив меня от свалившейся обузы. А в это время неугомонный Зинковский, скомпрометировавший себя вместе со своими друзьями-большевиками, не успокоился. Он решил действовать через фронтовиков, надеясь среди них найти себе поддержку, и созвал их на следующее воскресенье на собрание. Большой зал едва вместил собравшихся. Открыв собрание, Зинковский произнес зажигательную речь, в которой призывал фронто-виков взять в станице власть в свои руки и сменить всех до последнего сторожа – «или мы уйдем и пусть делают, что хотят». Почему мы, фронтовики, должны были «взять всю власть в свои руки» и куда мы должны были бы «уйти», не сделав этого, Зинковский не объяснил. Наверно, и сам ясно не представлял – ему важно было самому добраться до власти. Я выступил после него, высмеяв эти предложения: – «От кого вы предлагаете взять всю власть в наши руки? От наших отцов и старших братьев? Только потому, что они родились раньше нас и не были на фронте? И куда Вы предлагаете уйти от отцов, матерей, братьев и сестер? Не на виноградники ли – кстати, на некоторых есть домики для сторожей? А ведь старики едва ждали нас домой, чтобы передать нам часть тягот общественных, они не цепляются за власть, доказательством чему служит то, что в прошлое воскресенье они выбрали станичным атаманом вашего покорного слугу, самого молодого из вас, фронто-виков!» О выборах почти никто из фронтовиков не знал. Сообщил я, что не дал еще своего согласия на атаманство, и предложил объединить нашу молодую энергию и силы с опытом стариков, чтобы вместе вести работу на общее благо.

Собрание единодушно поддержало мое предложение, а в сле-дующее воскресенье, пока я отсутствовал (был опять на каком-то съезде), станичный сбор созвал общее собрание жителей станицы. На нем собранию сообщили, что сбор выбрал меня атаманом, а я отказываюсь. Решили дней через десять провести выборы атамана всеобщим голосованием, избрав избирательную комиссию. Я оказался избранным огромным большинством голосов. Мои друзья шутили, что за меня голосовали все девчата, поэтому я и получил так много голосов. Расчет всеобщими выборами заставить меня согласиться атаман-ствовать в известной степени оправдался. Я действительно почувствовал себя не вправе отказаться, когда меня призвала вся станица. Скрепя сердце, я вступил в исполнение обязанности атамана. Вскоре было получено распоряжение большевистских областных властей (к тому времени утвердившихся в Екатеринодаре) об избрании «Совета депутатов» вместо станичного Сбора, и комиссара вместо атамана. Причем комиссаром должен был стать председатель Совета, избранный последним. Я в этом увидел лазейку, через которую еще раз попытался ускользнуть, но неудачно. Собрав Совет на первое заседание, я предложил им избрать председателя, который и будет комиссаром, предупредив, что я членом. Совета не являюсь, а потому мою кандидатуру в председатели Совета они выставить не могут. По Положению, они должны были избрать председателя Совета из числа его членов. Мой нехитрый расчет был на то, что, авось, выберут кого-то председателем. Совета, а я тогда, сославшись на Положение, передам ему должности, как комиссару. Но мой расчет не оправдался. Когда я вернулся в сборную через полчаса, полагая, что выборы уже закончены, меня встретили сооб-щением, что произвели выборы должностных лиц – помощников комиссара, казначея и других. Относительно же комиссара (а значит, и председателя Совета) решили, что этот вопрос уже решила вся станица, избрав меня атаманом всего неделю назад, и Совет не считает себя больше вправе касаться этого вопроса. «Вы будете и комиссаром, по новому, а кому не нравится такое название – будете атаманом, как Вас и выбрали». Пришлось покориться.

Помощниками мне выбрали Зинковского и одного, тоже ретивого большевика из иногородних. Что эти два самых активных в станице большевика стали моими помощниками, оказалось гораздо лучше, чем если бы они остались в стороне. Они получили какое-то удовлетворение своей страсти властвовать, быть на виду – и в то же время мне удавалось на них влиять. Я всегда проводил начинания по своим убеждениям, они же, как мои помощники, вынуждены были поддерживать их, как принятые сообща (2). Но проатаманствовал я недолго – не больше двух месяцев, в апреле сложив свои полномочия. Сказался больным, что отчасти было правдой. Борьба против наседавших со всех сторон агитаторов большевиков, часто с совершенно противоречивыми требованиями, лавирование между ними, чтобы спасти станицу от потрясений и разорения (в одну из соседних станиц, не выполнившую какого-то требования, был направлен карательный отряд, который обстрелял ее из артиллерии, арестовал нескольких видных казаков и нескольких расстрелял), действительно расстроили мое здоровье, и я почувствовал, что дальше мне не под силу.

Таманское восстание

К этому времени появились сведения, что Крым, отделенный от нашего полуострова Керченским проливом, заняли немцы, занявшие всю Украину. Большевистские власти всполошились и спешно приступили к организации отряда для защиты полуострова от немцев. Из соседнего городка Темрюка в станицу Таманскую, расположенную у самого пролива, направили отряд красноармейцев-добровольцев, с несколькими пулеметами и шестью трехлинейными полевыми орудиями, под начальством выпущенного из тюрьмы в начале революции какого-то удалого бандита по фамилии Белик. Кроме красноармейцев, в станицах полуострова провели мобилизацию нескольких годов казаков и офицеров, направив мобилизованных тоже в Таманскую, в распоряжение Белика. Немцы, разрушив в Таманской сразу после занятия Крыма две пристани, больше никаких намерений наступать на полуостров не проявляли, и отряд. Белика бездействовал. Не прошло двух недель, как казаки отряда (все молодые, не старше сотника), разработав план действий под руководством офицеров, подняли восстание против красноармейцев. Они захватили в свои руки артиллерию и пулеметы, к которым до этого казаков не допускали, убили Белика, а всех красноармейцев посадили под арест в помещении бывшей хлебной ссыпки.

По дороге из Таманской на Темрюк – большевистское гнездо – казаки выставили заставу, чтобы возможно дольше оставить город в неведении, что произошло на полуострове. Восставшие вызвали проживавшего на своем хуторе старика-полковника, предложив ему возглавить отряд и все движение. Из Керчи приехал другой полковник – житель Таманской, молодой, энергичный, занявший пост начальника штаба.

На совещании всех офицеров было решено, использовав момент неожиданности, выступить за пределы полуострова, в обход. Темрюка, атаковать город и, захватив его с большими запасами вооружения, двинуться по станицам – считая, что в станицах казаки очнулись от угара большевизма и окажут нам полную поддержку. Эта задача была возложена на отряд моей станицы, самой большой на полуострове. Меньшая же часть отряда из казаков станицы Ахтанизовской должна была занять позиции на узкой косе между Азовским морем и лиманами, против Темрюка, в лоб ему. Рассчитав, когда обходной отряд сможет подойти к Темрюку с тыла, назначили час, когда оба отряда должны были начать решительное наступление на город с двух сторон.

Начальником отряда моей станицы штаб назначил пожилого сотника станицы Таманской по фамилии Булах. Когда отряд пришел к нам в станицу, где предполагалось произвести дополнительную мобилизацию и усилить его, Булах обратился к отряду с просьбой выдвинуть трех человек, кому они доверяют, в том числе на должность начальника штаба отряда, так как он среди наших станичников никого не знает. Отряд предложил ему одного сотника, моего друга Андрея и меня. И я, и Андрей – не офицеры.

Отряд прибыл в станицу вечером, а выступление в обход. Темрюка назначено было на следующее утро – до этого же надо было произвести дополнительную мобилизацию, которую Булах поручил провести мне. В течение ночи и утра был собраны подводы для пехоты, и к 10 часам утра отряд был готов к выступлению. Численность отряда была примерно в 800 человек, в том числе полубатарея в четыре орудия, шесть пулеметов, полусотня кавалерии; остальные – пехота, все на подводах, несколько подвод с продовольствием. Только проводив отряд, я побежал домой, заседлал коня, взял винтовку, мама что-то сунула мне в сумы еды, и я догнал отряд верстах в десяти от станицы. Первый населенный пункт, занятый нами, была немецкая колония. Здесь мы сделали небольшой привал и двинулись на станицу Варениковскую, заняв ее к утру. И в немецкой колонии, и в Варениковской никого из властей мы застали – они бежали раньше на правый берег.

Переправившись у Варениковской через Кубань, мы двинулись как бы назад – в направлении на Темрюк. К вечеру заняли станицу Курчанскую, где и заночевали, выставив заставы во все стороны. От Курчанской до Темрюка – не больше 10 верст. Наступление было назначено на 8 часов утра. Выступив из Курчанской в 6 часов утра, к восьми мы были под. Темрюком, на окраине которого нас встретили залегшие в виноградниках цепи красных. Началась перестрелка. Все знали, что в это же время должно начаться наступление и со стороны полуострова, в лоб Темрюку – однако никакой стрельбы с той стороны не было слышно. Это сразу отразилось на настроении наших бойцов. А надо сказать, что, за исключением артиллеристов, пулеметчиков и полусотни кавалерии, состоявших из бывших фронтовиков, пехоту составляли молодые казаки, пороха не нюхавшие. Наступление затормозилось. Правый фланг, где действовали спешенные кавалеристы, подвигался вперед, левый же остановился. А когда в отряд прискакал казак с донесением от заставы, оставленной у места переправы, что там заметили какой-то воинский отряд, двигавшийся в направлении станицы Славянской (совсем не в нашем направлении), среди молодых казаков началась паника. Отряд начал отступать. На наше счастье, красные не использовали нашу панику и нас не преследовали. Добравшись до места переправы, мы благополучно переправились на левый берег. Кубани и поздно ночью, часов в 11, очутились в своей станице, оставив охранение на рубеже станичной земли, над плавнями.

В станичном правлении устроили совещание офицеров, на котором приняли решение – защищаться на полуострове. С докладом о постигшей нас неудаче и о нашем решении в главный штаб уполномочили ехать меня. Начальник отряда Булах, ведший себя во время боя ниже всякой критики (заявил, что он контужен, уселся в тачанку и никакого руководства отрядом не проявил), сложил с себя обязанности начальника отряда и заявил, что тоже поедет штаб. Что же случилось с отрядом со стороны полуострова, который должен был начать наступление, как и мы, в 8 часов утра, но этого наступления не начавший? Оказалось, что красные пошли на хитрость: вывесив в сторону полуострова белые флаги, они затеяли переговоры о «сдаче». Начальник отряда сотник Гулый, очень отважный и храбрый офицер, попался на эту удочку, дав возможность красным перебросить силы в нашу сторону, вызвав в нашем отряде недоумение и растерянность, отразившиеся на результате боя. Отбросив нас, красные перешли в наступление против подошедшего близко к Темрюку отряда Гулого, вынудив его отступить на прежнюю позицию.

Приехали мы в Таманскую с восходом солнца и сразу были приняты начальником штаба полковником. Бедаковьм, которому и доложили о постигшей нас неудаче. Булах заявил полковнику, что он не в состоянии дальше оставаться начальником отряда нашей станицы, и ушел домой. Полковник Бедаков стал спрашивать меня, кто, по моему мнению, из станичников-офицеров мог бы стать во главе отряда. Я назвал своего друга подъесаула Демьяненко. В нашем походе он не участвовал, так как еще не совсем оправился от полученного на Кавказском фронте ранения. Оказалось, что Бедаков его знает по турецкому фронту, где он командовал пластунским казачьим батальоном, в котором в одной из сотен служил Демьяненко. Написав предписание, Бедаков приказал мне вернуться в станицу, передать предписание Демьяненко и вместе с ним вернуться в штаб. Когда я, вернувшись в станицу, передал предписание Демьяненке, он набросился на меня с руганью, что это я ему удружил, порекомендовав Бедакову.

Я отказывался, ссылаясь на то, что Бедаков его и без меня знает. Поругавшись, подъесаул облачился в черкеску по форме, и мы, переменив лошадей, вернулись в Таманскую. Бедаков быстро уговорил его принять отряд, дал указания, и к вечеру мы вернулись в станицу. Проведя дополнительную мобилизацию и доведя численность отряда примерно до тысячи двухсот человек, мы заняли позиции по вершине обрыва над плавнями, окружающими наш юрт (принадлежащая станице земля) с двух сторон, начав «позиционную войну», продолжавшуюся три недели. Замечательные природные позиции, которыми когда-то пользо-вались наши деды и прадеды в борьбе против воинственных черкесов, позволили нам в течение трех недель успешно защищаться от превосходящих сил красных – численность которых к концу борьбы только против фронта нашей станицы выросла до 20 тыс. человек.

Не менее успешно защищался и отряд станицы Ахтанизовской, державший позиции на узкой полосе между морем и лиманом против Темрюка. На этот участок красные особенно яростно нападали, полагая, что наши позиции совершенно неприступны. Они производили там атаку за атакой, но каждой раз с большими потерями отступали. Как только началось наше восстание, главный штаб в Таманской послал в Керчь делегацию к немецкому командованию – с просьбой о помощи. Немцы ответили, что помощи войсками они оказать не могут, так как на это нет распоряжений высших властей, но предложили прислать к ним нашу комиссию, которая могла бы в крепости из оставшегося там русского вооружения брать все, что могло бы пригодиться в нашей борьбе. Такая комиссия была снаряжена и все время присылала нам патроны, винтовки. Наш отряд получил даже несколько пулеметов и орудийные снаряды, в орудиях же отказали. К концу третьей недели нашей неравной борьбы красные додумались высадить десант с Азовского моря в тылу Ахтанизовского отряда, заставив последний оставить свои удобные позиции и отступить на широкое поле в направлении Таманской. Обход красных с тыла стал угрожать и нашему отряду, и мы также вынуждены были оставить свои позиции, отступив в направлении Таманской. Создалось критическое положение: впереди нас наступающие, в несколько раз превосходящие нас силы красных, позади, куда мы начали отступать – море. Хотя немцы обещали в случае нашего отступления предоставить перевозочные средства и перебросить нас через пролив в Крым, этому мало кто верил. Штаб отряда командировал меня и еще одного офицера в станицу Таманскую, с поручением просить штаб обратиться к немцам за помощью, так как отряду грозит гибель.

Явившись в Таманскую и доложив в штабе о трагическом поло-жении отряда, мы осведомились, обратился ли штаб за помощью именно теперь, в критическую минуту. Оказалось – нет, и штаб, снабдив нас своими полномочиями, направил нас в Керчь к командованию немецкими войсками с просьбой о помощи войсками или хотя бы перевозочными средствами. На каком-то ветхом пароходе с колесами по бокам корпуса мы переплыли пролив и, разыскав штаб, доложили о положении отрядов. Нам ответили, что сами с минуты на минуту ждут распоряжения от главного командования, чтобы высадить на полуостров десант, который очистил бы его от красных. Прождав в штабе до 11 часов ночи и не дождавшись распоряжения о высадке десанта, мы отправились в гостиницу, чтобы отдохнуть. Рано утром мы опять отправились в немецкий штаб, где на дверях нас встретил переводчик с сообщением, что десант уже грузится на суда и в 8 часов отплывает на Тамань. Мы бросились на пристань, узнали, какое судно отходит первым, забрались на него, и ровно в 8 часов, с немецкой точностью, двинулись на Тамань.

Верстах в четырех от Таманского берега мы встретили три баржи, нагруженных до отказа казаками, на буксире у небольшого пароходика, пыхтевшего через силу и едва тащившего баржи. Встретившись с немецкими судами, пароходик сделал поворот и потащил баржи обратно к Тамани. Раньше десантных судов к Таманскому берегу подошли два немецких миноносца и открыли заградительный огонь с южной стороны станицы, где уже показались красные разъезды. Под меткими выстрелами с миноносцев красные быстро скрылись из вида.

За полчаса настлав привезенными с собою досками разрушенные ими же раньше пристани, немцы высадились и сразу двинулись в насту-пление. Высадившиеся из барж казаки, по предложению командования немцев, были разбиты на группы и приданы к немецким ротам, чтобы вместе с немцами очистить от красных полуостров. Так бывшие наши враги стали нашими союзниками и спасителями. Несмотря на то, что красные, узнав о высадке немецкого десанта, бежали с полуострова в панике, немцы наступали осторожно, не спеша, и 35 верст от Тамани до моей станицы покрыли только в четыре дня, избегая столкновений с красными и лишних жертв. Заняли те же позиции, что занимали раньше мы, но не сплошной цепью, а отдельными заставами. Главные силы были в станице, размещенные в казачьих домах. Красные, убегая из станицы, забрали очень много лошадей с подводами, так что многие хозяйства остались без лошадей, а вскоре наступила уборка хлеба. С разрешения командования, немцы дружно помогали убирать хлеб со своими обозными лошадьми – а обоз у них был на удивление огромный, лошади прекрасные. Командование обязало хозяев кормить лошадей то время, когда они работали для них. Красные за все время, пока немцы находились на полуострове, никаких попыток наступать не предпринимали. Не двинулись дальше и немцы, лишь иногда посылая смешанный взвод кавалерии (половина немцев, половина казаков) в разведку через плавни. Ни разу не было даже перестрелки.

Только в первое время между населением станицы и немецкими солдатами возникали мелкие недоразумения – то у одного без спроса брали сено для лошадей, то у другого обобрали как раз созревшие черешни. Мне, в качестве помощника коменданта станицы, пришлось заниматься жалобами станичников. Я каждый вечер шел к немецкому коменданту с накопившимися жалобами – и знаю, что ни одна жалоба не осталась без внимания, виновных наказывали. После все утряслось, и отношения сложились вполне корректные. Прекратились и всякие жалобы. Удивило нас, что немцы до снятия нами урожая хлебов не требовали от нас пшеницы или муки. Для прокормления находящихся на Таманском полуострове сил они привозили все из Крыма – вероятно, реквизированное на Украине. Покупали у нас только зерно (овёс, ячмень) для лошадей. Когда же мы сняли урожай, тогда немцы стали требовать пшеницу – якобы для прокормления находящейся на полуострове армии, на самом же деле требовали гораздо больше (но это я узнал позже). Вынужденные существовать на нашем полуострове отрезанными от всего мира, боясь, что и немцы, и всякие спекулянты, нахлынувшие на полуостров, выкачают от нас продовольствие и нам придется самим голодать, мы решили устроить съезд представителей станиц, на котором организовали «Управление по продовольствию и товарообмену». Я оказался избранным в это управление из трех человек, приняв отдел продовольствия. Заявили немцам, что они могут получать продо-вольствие только через меня. Я взял на учет весь урожай зерновых – излишки казаки могли сдавать только на ссыпки ссудосберегательных товариществ, членами каких состояли почти все, а я из этих запасов снабжал немцев.

Наше Управление находилось в станице Таманской, и я стал замечать, что немцы полученную от нас пшеницу грузят на пароходы и отправляют в Германию, как делали на всей Украине. Значит, требовали и получали больше, чем им надо было на полуострове. Тогда я стал хитрить, заявляя, что у меня сегодня нет нигде в запасе пшеницы. Вешал требование на крючок. На другой день приходили с новым требованием – я опять вешал на гвоздь. Когда видел, что немцы начинают нервничать и, чего доброго, начнут брать пшеницу без моего наряда, давал наряд и опять продолжал бороться, сколько мог. Так продолжалось, пока Кубань не освободилась от красных силами Белой армии и Кубанское правительство не вернулось в Екатеринодар.

После очищения Кубанского края от красных немцы передвинулись к реке Кубани, под самый Темрюк, и на концах моста через реку со стороны полуострова стоял немецкий часовой, со стороны города – казак. Для переезда через мост выдавались пропуска с обеих сторон, но никто не чинил никаких препятствий проходящим через мост.

Наша отрезанность от мира закончилась, и мы связались с остальной Кубанью. Управление командировало меня с докладом к председателю Кубанского правительства Л.Л. Бычу, распорядившемуся Управление ликвидировать, т.к. надобность в нем миновала после воссоединения с краем. Вскоре ушли с полуострова и с Украины и немцы, потерпевшие на западе поражение. Ушли незаметно, ночью, как будто их и не было… В сентябре Кубанское правительство созвало представителей от станиц, и я был избран от станицы в члены Рады, оставаясь в этой должности до оставления нами Кубани весною 1920 года. Восстание на Таманском полуострове по времени было одним из самых ранних на Кубани и имело немалое значение в плане борьбы против красных. Оно отвлекло на себя большие силы красных с главного фронта. Но как командованием армии, так и Кубанским правительством (носившимися тогда со своей «верностью союзникам») за свою якобы «немецкую ориентацию» было несправедливо замолчано, и о нем не осталось никакого следа. Только в эмиграции – кажется, уже в США – один из участников восстания, начальник Ахтанизовского отряда сотник Гулый, поместил в одном из Кубанских журналов свои воспоминания.

Даже больше – после ухода немцев и полного воссоединения полу — острова с остальной Кубанью, над командующим на полуострове стариком-полковником и есаулом, его помощником при немцах, был учинен суд. И за «немецкую ориентацию» оба были разжалованы в рядовые! …

Расправа с Кубанской Краевой Радой

57 лет отделяют нас от трагических и поистине судьбоносных для всего Белого движения событий, разыгравшихся в столице Кубанского Края в начале ноября 1919 года. По мнению многих авторитетных лиц того времени, события эти явились одной из важных причин наступившего вскоре перелома в ходе успешной до того борьбы против большевиков. Они стали важной причиной разочарования и потери веры в победу (во всяком случае, со стороны казачества), и – окончательного поражения Белого движения.

А. И. Кулабухов Генерал В. Л. Покровский

Расправа командования Добровольческой армии над. Кубанской Краевой Радой закончилась высылкой за пределы занятой армией юга России территории одиннадцати членов Рады и повешением члена Рады – священника А.И. Кулабухова. Некоторые кратко именуют эти события «Кубанским действом». Как бы эти события кто ни называл, они заняли свое место в истории борьбы против большевизма, и забыть их невозможно. Слишком глубоко эти события потрясли сознание большинства кубанцев, вызвав глубокую реакцию, отразившуюся на ходе вооруженной борьбы армии юга России, состоявшей на 80–85 процентов из кубанских казаков, и предопределившую исход этой борьбы не в нашу пользу. Уже в эмиграции события эти тщательно замалчивались главными персонажами со стороны командования армии, пока не появились в печати воспоминания о них бывшего в то время Войсковым. Атаманом генерала А.П. Филимонова. После этого появилось описание их генералами Деникиным, Врангелем, Покровским, Скобцовым – но во всех этих описаниях авторы стараются оправдать свои действия как должные содействовать идее спасения России, обвиняя пострадавших членов Рады как мешавших безукоризненному проведению в жизнь этой высокой идеи. Позже появились описания этих трагических событий казачьих деятелей в эмиграции. Они глубоко восприняли оскорбление, нанесенное командованием армии кубанцам, но нередко смешивали при этом два понятия – Командование армии юга России и саму Россию – в одно, перенося свое враждебное отношении к командованию армии на всю Россию (кстати, очень слабо отозвавшуюся на призывы командования и давшую ничтожный процент участников в ее освобождении от большевизма). Мои воспоминания, как непосредственного свидетеля и участника трагических событий, коснутся, главным образом, центрального акта задуманного командованием армии плана расправы – самого ареста членов Рады и повешения члена Рады А.И. Кулабухова. Акт этот прошел перед моими глазами… Должен оговориться, что я никогда не принадлежал к числу безоговорочных поклонников командования армии юга России и проводимой ими политики, считая, что полдюжины даже хорошо известных в России генералов – еще далеко не Россия. В то же время я не поддерживал и членов черноморской группы Рады, равнявшихся на Украину, что в то время и почиталось за «самостийность». О самостийности иного типа, вроде самостоятельной Казакии, самостоятельной Кубани, в те времена никто не слышал. Этот тип самостийности появился уже в эмиграции, в конце 20-х – начале 30-х годов в Праге. Армию, боровшуюся против большевиков, обычно принято называть добровольческой. Но, думаю, правильнее будет именовать ее именно армией Юга России – так как принцип добровольчества был проявлен только в самом начале организации армии. После освобождения Кубани армия пополнялась Кубанцами, призванными по мобилизации (также и в других местах, освобожденных от власти большевиков, проводилась мобилизация). Несмотря на общность цели, взаимоотношения между коман-дованием армии и Кубанским правительством и Радой никогда не отличались теплотой и дружелюбием. К концу же 1919 года они обострились до нетерпимости, а часто и враждебности. При встрече отряда Кубанского Правительства с отрядом добро-вольцев под командой генерала Л. Г. Корнилова в станице Ново-Дмитриевской, между Кубанским. Правительством и Радой, с одной стороны, и командованием добровольческого отряда, с другой, было заключено соглашение. В силу его, ввиду единства задач и целей, было признано необходимым все воинские силы объединить под единым командованием, и отряд. Кубанского правительства должен перейти в подчинение командующего добровольческим отрядом генерала Корнилова. Кубанская же Рада, правительство и Войсковой Атаман продолжают свою деятельность, всемерно содействуя военным мероприятиям командующего армией. По смыслу договора выходило, что добровольческий отряд и его командование, с одной стороны, и Кубанская Рада и правительство с другой, стали союзниками в общей борьбе против большевизма. Но сразу же после заключения соглашения командование армии везде старалась подчеркнуть свое превосходство, что они являются началом «высшим», центральным. Кубанцы же – провинциалами, подчиненными, и их дело – подчиняться «высшему» началу, не рассуждая. Ни Кубанское правительство, ни Рада с этим согласиться не могли. Характерным в этом отношении является случай, происшедший в станице Мечетинской, на общем заседании командования и Кубанского правительства, созванном генералом. Алексеевым (по воспоминаниям. Д.Е. Скобцова). Открывая заседание, генерал Алексеев произнес слова: – «Я разрешил это собрание, чтобы поставить вас в известность…» На что при первом своем ответе председатель Кубанского правительства Л.Л. Быч заявил: – «Мы не думали, что Рада и правительство Кубани, находясь при своих кубанских воинских силах, нуждаемся в особом разрешении кого бы то ни было, чтобы собраться и поговорить о насущных делах». Генерал Алексеев, поняв свой промах, заметил: – «Ну, не будем говорить о разрешении или не разрешении, это ведь лишь неудачное выражение…» После занятия Екатеринодара и освобождения всей территории Кубани, трения между двумя силами усилились и обострились. Кубанское правительство и Рада, получившие власть из рук населения Кубани законным путем, к тому же сохранив преемственность власти, будучи утвержденными Временным правительством. России, считали себя хозяевами на Кубани, предоставив генералам руководство воинскими силами.

Командование же армией, опираясь на то, что армия объявила себя носительницей идеи освобождения России, а после и идеи ее неделимости, стало считать себя как бы наследником центральной власти, создавшиеся же, в силу необходимости, окраинные образования – своими подчиненными, обязанными безоговорочно ему подчиняться. Обещание генерала Корнилова, данное им при заключении соглашения с Кубанским правительством, что после занятия Екатеринодара будет приступлено к формированию Кубанской армии, было забыто и напоминания об этом обещании вызывали у коман-дования армии раздражение и сопротивление. Военные успехи армии в 1919 году способствовали усилению в кругах командования великодержавных настроений, и попытки устранить несогласия и острые углы путем переговоров и соглашений успеха не имели. Среди части Кубанских деятелей сложилось мнение, что Л. Г. Корнилов в вопросах политики был гораздо терпимее и более гибким, чем. Деникин, что, останься он жив, отношения между Кубанью и командованием армии могли бы сложиться гораздо удачнее, чем при Деникине. А.И. Деникина характеризовали как «прямого, честного солдата». Таким мы его и видели. Но, видно в гражданской войне, войне политической, одних этих качеств для руководителя борьбы было недостаточно.

Немало недоразумений вызывал и вопрос материального снабжения армии. Оно целиком и безраздельно легло на плечи Кубанского

Председатель Краевой Рады 
Н. С. Рябовол

населения – и, хотя это со стороны последнего не вызывало никаких нареканий (так как армию на 80–85 процентов составляли казаки), попытки бесцеремонного хозяйничанья в этой области представителей командования вызывали немало возражений, как населения, так и представителей Кубанских властей, ведавших снабжением.

Также как обещание генерала Корнилова о формировании Кубанской армии, была забыта и Декларация генерала Деникина, объявленная им в станице Успенской, до занятия Екатеринодара. В ней он обещал, что будущее Российского государства будет решаться на Учредительном. Собрании, после освобождения России от большевиков. Без всякого Собрания, при командовании армии твердо была усвоена идея Единой и Неделимой России. С точки зрения этой «Единонеделимости», высказываемые казаками пожелания о федеративном устройстве будущей России рассматривали6ь как недопустимая ересь и самостийность.

При одной из попыток создания на юге России из освобожденных областей союзного государственного образования (когда в Ростове собрались представители Дона, Кубани, Терека и командования армии), после первого заседания, на котором представитель Кубани, председатель Краевой Рады Н.С. Рябовол произнес замечательную речь (и не пахнувшую самостийностью). И – был убит на дверях гостиницы

Труп Н. С. Рябовола на ступеньках вестибюля «Палас - Отеля»  
13 июня 1919 года через несколько часов после убийства

выстрелом из револьвера. Хотя расследование было замято, никто не сомневался, что убит он был агентами «Освага» (осведомительного агентства при командовании армии).

Убийство Кубанского Трибуна, каким являлся Рябовол, совершенное органом командования армии никоим образом не могло послужить смягчением отношений между Кубанским правительством и командованием армии. Наоборот, я знал очень многих кубанцев, до этого относившихся к командованию лояльно, после же убийства Рябовола переменивших свое отношение на критическое и враждебное. Кажется, будет правильным сказать, что с этого случая в армии среди кубанцев началось разочарование в командовании и его политике. При всем этом, на Кубани действовали законы Краевой Рады, выполняли их местные власти, установленные этими законами, осно-ванными на демократических принципах. В противоположность демо-кратическим началам, принятым на Кубани, гражданское управление при командовании армией, так называемое «Особое Совещание», было основано на принципе диктатуры и в применении на освобождаемых от большевиков территориях (за исключением казачьих) эта система показала себя отрицательно, что после признал сам главнокомандующий армией генерал Деникин в своих воспоминаниях.

Особому порицанию со стороны кубанцев подвергались случаи расправ с крестьянами, запахивавшими помещичью землю, со стороны некоторых офицеров армии, имения которых оказались на территории, освобожденной от большевиков. Помню рассказ покойного войскового старшины Гулого, служившего в одном из пластунских кубанских батальонов. В том же батальоне служил какой-то капитан – не казак (явление нередкое во время гражданской войны). И вот как-то этот капитан, взяв из конной разведческой команды несколько конных казаков, вероятно, с разрешения командира батальона, уехал с ними куда-то на несколько дней. Случилось, что, когда он вернулся с казаками, Е.И. Гулый лежал возле костра, покрывшись буркой. Казаки думали, что он спит (и зная, что спит он обычно крепко), почему не стесняясь стали вести между собой разговор. Кто-то из остававшихся стал спрашивать вернувшихся из поездки – «Куда же это вы ездили, целых три дня?» – «Да вот, ездили с капитаном в его имение, мужиков пороли, что запахали его землю». Пороли в то время шомполами от винтовок, и вернувшийся из поездки казак рассказал жуткие подробности порки. Один из старых пластунов на это вымолвил: – «Эх, хлопци, хлопци! Як що так будэм воювать, так мы цией вийны и за 100 лит не скинчымо!»

Таких и им подобных случаев было немало, о них знали казаки в армии, а слухи доходили и до Кубани. И в Раде стала раздаваться критика гражданских порядков, проводимых «Особым. Совещанием». Стали раздаваться голоса: – «Не для того мы посылаем наших сыновей на борьбу, чтобы командование восстанавливало на освобожденных от большевицких порядков территориях, густо политых казачьей кровью, порядки помещичьей России! …»

Командование армии, очень чувствительное ко всякой критике, стало обвинять Раду во вмешательстве в дела командования, что это может отрицательно отразиться на ходе военных действий – хотя критика никогда не касалась чисто военных мероприятий командования, а исключительно касалась мероприятий гражданского управления. Эта критика исходила, главным образом, из среды группы членов Рады – Украинофилов, представителей Черноморских станиц, населенных потомками Запорожцев и выходцев с Украины, что дало повод коман-дованию армии обвинять эту группу в самостийности. Группа членов Рады от станиц бывшего Линейного Войска в большинстве поддер-живали командование армии. Так, во взаимных обвинениях и критике, отношения обострялись и атмосфера накалялась – пока, воспользовавшись, по мнению коман-дования армии, благоприятно сложившейся для этого обстановкой, оно не приняло решения, как тогда выражались – «стукнуть Раду по голове». Успехи армии на фронте к осечки 19-го года достигли кульминации, и это обстоятельство также способствовало усилению в кругах коман-дования «антирадянских» настроений – в пользу принятия против Рады «решительных мер». В конце 19-го года Краевая Рада снарядила делегацию на заседавшую тогда в Париже мирную конференцию, решавшую судьбы мира после победы над немцами – в помощь признанному командованием армии правомочным представителем. России на этой конференции О.Д. Сазонову, – «для информации западно-европейского общества и защиты интересов Кубани». Миссия этой делегации никакого успеха не имела, так как вершители судеб мира того времени были рады, что Россия, один из крупных партнеров в войне, выпала из игры, пребывая в политическом хаосе. Попытки войти в связь с другими делегациями закончились встречей с такой же незадачливой делегацией от «самостоятельного государственного образования» горцев северного Кавказа (самос-тоятельность которого и государственные границы существовали в то время только на бумаге). Эти две делегации сочли за нужное заключить между собою «договор дружбы» – или, как после говорили члены Кубанской делегации, – «проект договора». Для приобретения законной силы он нуждался в утверждении его Радой и Атаманом – но, тем не менее, несколькими членами делегации был подписан.

Содержание этого договора стало известно командованию армии раньше, чем о нем узнали Кубанский Войсковой Атаман и Рада. Командованием армии этот договор был расценен как «предательство» и «измена» в отношении России – в силу чего подписавшие его со стороны Кубани лица (Быч, Намитоков, Савицкий и Кулабухов) объявлены были командованием «вне закона».

Это последнее приобретало особенно зловещее значение, так как к этому времени из Парижа вернулся один из подписавших договор – член Рады Алексей Иванович Кулабухов, с докладом в Раде о деятельности делегации в Париже, в числе прочего – и о злополучном «проекте договора». В это время шли заседания Краевой Рады, и А.И. Кулабухов сделал свой доклад, ознакомив Раду с содержанием договора дружбы, в котором даже с увеличительным стеклом нельзя было найти никакого «предательства» и «измены» России. Нужно было нарочитое желание придать этому договору характер «предательства» и «измены» – но у командования армии этого желания оказалось как раз с избытком!

Этот «договор» и появление в Екатеринодаре одного из подписавших его членов делегации послужили сигналом для нажатия спуска курка, заранее заряженного специально подобранным зарядом ружья. И командование армии – нажало на спуск…

Как гром с ясного неба, появляется приказ по армии о включении Кубанского Края в тыловой район Кавказской армии, состоявшей из Кубанцев и Терцев, под командованием генерала Врангеля. Это значило, что на территории Кубанского Края перестали действовать гражданские законы, а вступили в действие военные. Атмосфера быстро стала нагнетаться, каждый день приносил что-нибудь новое, еще больше сгущавшее напряжение. Стало известно, что в район Екатеринодара с фронта прибыла бригада казаков, якобы – на отдых, под командованием генерала Покровского, с артиллерией. Она разместилась в станице Пашковской, рядом с городом. Официально бригадой командовал полковник Бурак, фактически же бригада была в распоряжении именно генерала Покровского.

О Покровском следует сказать несколько слов. Появился он в Екатеринодаре, никому неизвестный, как летчик в чине капитана в конце 17-го года, в период первого разгула большевизма и начала борьбы с ним, и быстро вошел в доверие семьи Кубанского Войскового Атамана генерала Филимонова. Очень решительный, смелый, готовый взяться за любое дело. После первого боя с большевиками возле станции Энэм, закончившегося разгромом большевиков, где Покровский командовал отрядом, Войсковой Атаман производит его в чин полковника, его встречают в Екатеринодаре как спасителя. Вскоре Атаман производит его в чин генерала и назначает – ни больше, ни меньше! – командующим. Кубанской армией! Скачок поистине гигантский.

После, когда Кубанская армия вошла в подчинение генерала Корнилова и генерала Деникина, Покровский командовал дивизией кубанцев. Своими расправами с пленными большевиками, а также в освобожденных от большевиков станицах с поддерживавшими большевиков жителям он снискал себе славу беспощадного, жестокого начальника. Многие звали его «вешатель» – за его пристрастие к виселицам. Назначение его командованием армии для расправы над. Радой (а в том, что он прибыл с бригадой в район Екатеринодара именно для этой цели, никто не сомневался) не предвещало ничего хорошего. Рада все время билась в поисках выхода из создавшегося поло-жения, послала делегацию к Деникину (кажется, он ее не принял) с просьбой отменить распоряжения, которые могут вызвать катастрофу и братоубийственную войну, в то время как почти два года мы несли тяготы войны против большевиков. Попытки связаться с главным командованием по телеграфу не удавались – вероятно, оно избегало этой связи умышленно.

Наступило 5-е ноября. Рада все еще билась в поисках выхода, и в тот день заседание затянулось за полночь. На требование членов Рады Атаман генерал Филимонов выступил с докладом, что им предпринято в эти дни, чтобы избежать катастрофы. Его сообщение о предпринятых мерах, сведшихся к попыткам связаться с командованием (неудавшимся), к разговорам с разными лицами, оказалось совсем неубедительно. После него слово взял председатель Рады И.Л. Макаренко, резко раскри-тиковавший действия Атамана и закончивший свою речь словами: – «Я ждал, что Атаман скажет свое твердое Атаманское слово в защиту попираемых прав Кубани, но мы этого слова не услышали, и поэтому я считаю, что у нас Атамана – НЕТ, НЕТ И НЕТ!»

Эти слова он выкрикнул с истерическим надрывом, сам был бледен. Из рядов членов Рады покатилось громкое – «нет! нет! нет!» Так про-должалось минуту, потом стали раздаваться, вначале робкие, отдельные возгласы – «есть! есть! …», усиливаясь и наростая, в то время как голоса «нет! …» стали затихать… и закончилась эта двухминутная демонстрация громкими – «есть! есть!» Потом наступила жуткая тишина, как будто люди испугались своей демонстрации, так она была необычна. В это время Атаман, поднявшись с вытянутой рукой к президиуму, просил слово. И.Л. Макаренко, почувствовав, что его попытка низложить Атамана провалилась, дал слово генералу Филимонову, когда тот стал говорить, передал незаметно председательство своему заместителю (кажется, Султан-Шахим-Гирею) и ушел за кулисы – и я его увидел после этого только перед эвакуацией Екатеринодара весною 20-го года, с огромной черной бородою. Пересидел он зиму где-то у друзей в Екатеринодаре, говорили – в погребе (3). Атаман Филимонов произнес горячую речь, стараясь успокоить Раду – обещал, что вернувшись домой, он не ляжет спать, пока не свяжется с командованием армии и не добьется отмены грозящих катастрофой распоряжений.

Измученные безвыходностью положения, члены Рады ухватились за это успокаивающее обещание, как утопающий за соломинку и, закрыв

Председатель Краевой Рады 
П. Л. Макаренко
Кубанский Войсковой Атаман
Н. М. Успенский

заседание (это было уже, вероятно, после 2 часов ночи), разошлись по квартирам, назначив заседание, кажется, на 11 часов следующего дня.

В городе в это время военными властями (Покровским) было введено военное положение. По улицам патрулировали офицерские патрули из офицеров – не казаков, каких в Екатеринодаре, в глубоком тылу, всегда было в избытке. Членов Рады, возвращавшихся с заседания, останавливали, проверяли документы и вежливо, козырнув, отпускали. На следующий день, направляясь на заседание Рады по Красной улице, на площади Войскового Собора я увидел размещенную в боевом порядке казачью батарею бригады Покровского – с дулами, направленными на зимний театр (место заседаний Рады). В разных местах заметил конные сотни. Свернув с Красной в переулок, из которого был вход в театр, я увидел против дверей театра, но с противоположной стороны улицы, роту юнкеров военного училища, а перед выстроенной ротой – самого Покровского. Он прохаживался перед строем, нервно похлопывая себя по голенищам сапог не то сложенной плетью, не то хлыстом.

Вход в театр для членов Рады был свободен. Внутри, на всех дверях, как и всегда, стояли казаки «комендантской сотни», В зале заседания, разбившись на группы, члены Рады тихо делились между собою впечатлениями от происходящего, переходили от одной группы к другой. То же происходило и на сцене президиума. Ни Войскового Атамана, ни членов Правительства в зале не было. Из разговоров с членами Рады Из воспоминаний казака станицы Старотитаровской выяснилось, что в разных частях города находятся конные части бригады Покровского, передвинутые в Екатеринодар из Пашковской. Наконец, раздается звонок председателя и зам председателя приглашает членов Рады занять места. Быстро уселись, затихли. В напряженной тишине раздается голос председателя: «Слово предос-тавляется члену Рады П.Л. Макаренко». На трибуну поднимается П.Л. Макаренко и слегка дрожащим голосом заявляет: «Сейчас президиум. Рады получил от генерала Покровского ультиматум – выдать ему 11 членов Рады – П.Л. Макаренко, И.Л. Макаренко, А.И. Кулабухов, Г. В. Омельченко, полковник Роговец, полковник Гончаров, К.А. Безкровный, Балабас, Манджула, Воропинов, Жук – с предупреждением, что если названные члены Рады не будут выданы, будет применена воинская сила. Посоветовавшись, мы, переименованные в списке, решили отдать себя в руки генерала Покровского, во избежание пролития братской крови». Спустившийся с трибуны П.Л. Макаренко впереди, за ним остальные обреченные двинулись один за другим по проходу между сценой и залом к выходу. В момент все члены Рады поднялись на ноги, в некоторых местах послышались рыдания, возгласы – «Прощайте братцы»! (4) Через несколько минут после ухода обреченных членов Рады послышалось шарканье ног, щелканье каблуков. Это юнкера стоявшей перед театром роты сменяли часовых казаков охранной сотни. Председатель объявил заседание закрытым, и члены Рады с тяжелым чувством безнадежности и унижения разошлись по квартирам.

Генерал Покровский позже в своих воспоминаниях говорил, что во время предъявления им ультиматума Раде и ареста членов Рады перед входом в здание, где заседала Рада, была выстроена «сотня казаков». Дальше он говорит, что «казаки сменили охранявшую Раду Таманскую сотню». Не знаю, может быть, юнкера военного училища, выстроенные перед входом в театр, и были казаками, но они были в форме юнкеров военного училища – не могу только утверждать, какого именно, в Екатеринодаре было два казачьих военных училища. Точно также не отвечает истине его утверждение, что Раду охраняла сотня «Таманцев». Комендантская сотня, как ее называли, состояла из казаков разных отделов (преимущественно бывших гвардейцев). Их роль была отчасти декоративной – красавцы гвардейцы, в живописной казачьей форме, стояли парами на всех дверях в зал заседания Рады, проверяя удостоверения членов Рады при входе в зал, а также пропуска гостей, направляя их на места для гостей. Покровский, конечно, хотел подчеркнутъ, что он не пользовался специальными войсками при проведении операции, а только казаками, которые тоже были настроены против Рады. Пользовался! … Ночные патрули состояли из офицеров – не казаков; также он воспользовался в самом ответственном месте и в самый ответственный момент юнкерами военного училища… На другой день утром я еще не успел подняться, как меня разбудили друзья, члены Рады – одноотдельцы (спали мы в общежитии, устроенном в помещении какой-то школы на Красной улице) и поторопили побыстрее одеться и пойти на крепостную площадь недалеко от общежития – посмотреть продолжение операции генерала Покровского. На мое недоумение и вопросы разъяснили, что на крепостной площади сооружена виселица, а на ней висит член Рады, бывший член делегации в Париже А.И. Кулабухов, еще раньше объявленный командованием армии вне закона. Быстро одевшись, я направился к крепостной площади и недалеко от окончания Красной улицы увидел виселицу, а на ней – тело Кулабухова, в черкеске, без оружия. На груди болталась дощечка с надписью – «За измену России и Кубанскому казачеству». Был ли он в черкеске, когда его арестовали, или ее натянули на него силой, чтобы сильнее подчеркнуть унижение Кубани, не знаю. Знаю только одно, всегда удивившее меня обстоятельство – что военно-полевой суд, осудивший А.И. Кулабухова на смерть, состоял весь из Кубанских казаков бригады полковника Бурака, как и исполнители приговора были Кубанские казаки.

Вокруг виселицы толпилось много народу. Большинство проходили молча, с опущенными головами, некоторые, проходя мимо виселицы, осеняют себя крестом, но есть и такие, что, проходя мимо повешенного, бросают замечания вроде – «так тебе и надо» или – «собаке собачья смерть…»

Когда сняли тело Кулабухова с виселицы, не знаю, но на другой день ее уже не было. На другой день после повешения в Екатеринодар прибыл главный режиссер разыгранной трагедии – командующий Кавказской армией генерал Врангель, пожелавший выступить в Краевой Раде. Лично я на этом заседании не присутствовал, слишком много горечи было на душе, а заседание Рады в честь Врангеля считал продолжением унижения парламента Кубанского Края. Участвовать в этом унижении просто не хватило у меня сил. Генерал Врангель перед. Радой старался оправдать свои действия, доказать, что изъятые из Рады ее члены губили дело освобождения России от большевизма, что теперь, к счастью, их нет здесь и дело освобождения пойдет успешнее – приблизительно такой смысл был вложен в его речь.

Когда к Врангелю прибыла делегация от Рады, с ходатайством за арестованных, чтобы их не постигла судьба Кулабухова, он вступил с делегацией в торг, потребовав за сохранение в живых арестованных членов Рады изменения Кубанской конституции, уничтожения Законо-дательной Рады и изменений порядка ответственности Войскового Атамана. Чтобы спасти жизнь арестованных, делегация согласилась на требуемые изменения, и они были приняты на ближайшем заседании Рады…

На одном из заседаний Рады появился генерал Филимонов и положил на стол президиума Рады Атаманскую булаву, сложив этим полномочия Войскового Атамана. А 11 арестованных в это время ждали своей участи. Они были в одном доме (не помню названия улицы), двор которого был обнесен высоким металлическим забором. Днем они гуляли во дворе и мы, члены Рады на свободе, могли с ними разговаривать через решетку забора. Усиленная охрана не препятствовала таким разговорам. Стало известно, что арестованные члены Рады должны покинуть территорию, занятую войсками юга России, и вскорости их под конвоем отправили в Новороссийск, а оттуда на каком-то пароходе – в Константинополь (откуда все они после переселились в созданное после Первой мировой войны государство – Чехословакию; не знаю, остался ли кто из них в живых на сегодня).

В Раде, наполовину обезглавленной (по крайней мере, в Черно-морской ее части), встал вопрос о выборах нового Войскового Атамана. Стали перебирать возможных кандидатов, кто мог бы оказаться приемлемым в создавшейся после трагических событий ситуации. Стали называть имя генерала Н. Успенского – человека, приемлемого для командования армии, в тоже время крепкого казака. До этого он был одно время членом. Правительства по военным делам, а после и по внутренним делам – значит, с административной работой хорошо знаком. На его кандидатуре и остановились. Насколько помню, он был единственным кандидатом, и Рада дружно за него проголосовала.

В первой своей речи он немногословно, но твердо, коснувшись прошедших событий, заявил: «Принимаю Атаманство в тяжелый момент. Кубань пережила позорные события, последствия которых скажутся после. Скажу одно – пока я Атаман, такие события могли случиться только через мой труп, а живой я их не допущу». Эти твердые слова Атамана влили надежду в сердца членов Рады, что не все потеряно. Одновременно они были и упреком в адрес генерала Филимонова, не проявившего должной твердости и инициативы в пережитые тяжелые дни.

Последствия «Кубанского действа» очень быстро сказались на ходе войны против большевиков. Казаки, утомленные четырехлетней внешней войной, а за нею, почти без перерыва – двухлетней граж-данской, вызвавшей огромные жертвы, вконец утомленные и обес-кровленные, узнав о происшедших в Екатеринодаре событиях, потеряли волю к борьбе, потеряли дух. А так как армия юга России состояла преимущественно из казаков, фронт дрогнул и покатился на юг. Зимою докатился до границ Кубани, а ранней весною покатился к Черному морю. Вызванная неуспехами на фронте уступчивость командования, согласие на сформирование Южно-Русского правительства и другие меры положения не спасли, так как очень запоздали. Не спасла положения и демократическая программа, объявленная Врангелем в Крыму после того, как он принял командование армией и возглавление всего антибольшевистского движения. А Южно-Русское правительство, сформированное из представителей Дона, Кубани, Терека при командования армии, просуществовало несколько месяцев в вагонах поезда, постепенно подвигавшегося от Ростова, с задержкой в Екатеринодаре – к Новороссийску… Мне в известной степени было понятно отношение командования армии к группе членов Рады – Черноморцев, арестованных и высланных за границу. Да, они критиковали командование, некоторые из них сильно тянули к Украине, проявляли сильно демократические и федеративные настроения. Все это, с точки зрения единонеделимческого и реак-ционного командования, ничего кроме вражды и злости не вызывало.

А вот за что поплатился своей жизнью член Рады священник А.И. Кулабухов, мне до сих пор непонятно. Никакой самостийностью никогда не увлекался. Принадлежал он к числу линейских Кубанцев, украинцам не родственных, и никаким уклоном к украинству не страдал. Был крепким казаком, чтившим казачьи обычаи и традиции, казачье народоправство. В договоре, им подписанным и послужившим официальной причиной его казни, ни одного пункта, направленного против России, не было. Да и вообще-то, этот «договор» был не больше, как клочок бумажки.

Другого объяснения, что он стал случайной жертвой в заранее задуманном плане командования – тряхнуть Раду – я не нахожу. Случай с его приездом в Екатеринодар как раз перед тем, как командованием была намечена операция, дал командованию лишнюю карту в руки, а для такого исполнителя плана, каким был Покровский, одна (да и больше) человеческая жизнь ничего не стоила. Портрет А.И. Кулабухова, нарисованный впоследствии некоторыми кубанскими деятелями, как борца за Кубанскую самостийность, громившего и командование армии, и Атамана на заседаниях Законо-дательной Рады в октябре 19-го года, совершенно не отвечает истине. Кулабухов приехал из Парижа в начале ноября, к заседаниям. Краевой Рады, на которых он и сделал доклад. Я этот доклад слышал и никаких «громов» по адресу командования и Атамана Филимонова в нем не услышал. Законодательная Рада в то время вообще не заседала. Человек погиб как жертва случайности, что ничуть не умаляет величины этой Кубанской жертвы.

М. К. Кулик


  1. Оставленные нами при штабе полка молодые казаки, за исключением небольшой группы большевиков во главе с Петренко, присоединившейся к красным, разошлись по домам, и полк перестал существовать. После освобождение Кубани он был сформирован заново в составе армии юга России. Про самого Петренко я слышал, что он при разгроме красной «Таманской армии» попал в плен как обозный – и долго ездил на двуколке с казаками, пока не был опознан. Его судили и расстреляли.
  2. Зинковский после поражения белых стал комиссаром станицы, вступил в компартию. Потом чем-то провинился, и его из партии исключили. Во Вторую мировую войну, при немцах он, однако, опять оказался во главе станицы, но по обвинению станичников, что он многих казаков загнал в сталинские лагеря, был расстрелян.
  3. Д. К. Скобцов в своих воспоминаниях говорит, что в ночь с 5-го на 6-е ноября – после того, как провалилась попытка низложить Атамана – И. Л. Макаренко сложил перед Радой свои полномочия. На самом деле он во время речи Атамана действительно незаметно удалился за кулисы, и мы его больше не видели.
  4. Д. Е. Скобцов в своих воспоминаниях говорит, что в момент, когда обреченные на выдачу стали выходить из зала, члены Рады встали “в честь уходящих” по предложению полковника Успенского. Никто такого предложения не делал! Члены Рады спонтанно, как один человек, поднялись без чьего бы то ни было предложения. Полковник же Успенский вообще в это время (также, как и сам Скобцов, кстати) находился во дворце Войскового Атамана… Скобцов вспоминал также, что от ареста скрылись И. Л. Макаренко, К. А. Безкровный и полковник Гончаров. Последний в момент ареста членов Рады лежал в тифу – это его и спасло от задержания.
Партнеры: