Гипанис / Издательская деятельность / "Кубанский Сборник" / Архив номеров / Том 1 (22) - 2006 год / Часть I. История / Черные доски

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

[Колонка редактора] [Архив номеров] [Редакция] [Форум] [Контакты]



«Черные доски»

Помню потрясение, каким для многих стали в конце 80-х годов ХХ в. прорвавшиеся в печать рассказы о «черных досках». Пожалуй, именно они (как и правда о голоде на Украине) впервые открыли в завершенном своем виде систему организованного, хорошо продуманного уничтожения народа – в данном случае казачества. Из свидетельств очевидцев стало яснее ясного: вовсе не о коллективизации как таковой думали вожди страны советов 70 лет назад!..

Не вполне поначалу понятные слова из прошлого отцовской станицы – «голодомор», «саботаж» – я слышал давно. Бессознательно они воспринимались как что-то страшное и полузапретное в разговоре вне дома. Чаще всего поминал их мой дядя, Петр Михайлович, у которого я жил, приезжая в станицу. После долгих бесед на ночь этот самый «саботаж» представлялся не словом в обычном значении, а как что-то большое, черное, душное. Словно явление стихии, спускавшееся на пустые станичные улицы...

Нашу Новодеревянковскую в 1932 году обрекли на вымирание. Сегодня, если походить по ней, бросится в глаза странность планировки: на параллельных друг дружке улицах дома стоят где тесно, один к другому, а где от дома до дома и сто, и двести метров, поросших бурьяном, проклятой амброзией. Особенно велики пустыри, прогалы застройки в историческом центре станицы. Но ведь не так же все было некогда! И здесь стояли дома, жили люди. Но они исчезли! Целые кварталы, целые семьи, фамилии.

Сегодня в станице с хуторами – около 8 тысяч человек. Примерно треть от ее населения в 20-е годы! Да и много ли нынешних станичников казацкого рода-племени? Считанные проценты… По числу жителей, после русских и украинцев, идут армяне, белорусы, мари, цыгане, мордва, чуваши, молдаване, езиды, удмурты, табасаранцы, да еще десяти этносов представители (менее 25 человек от каждого). Большинство – потомки переселенцев из других областей. Как следствие – культура и традиции, самое название станицы исчезают из обихода. Все говорят «Новая Деревня»; так и в автобусном расписании значится. Кажется, и старики, когда-то считавшие такое «переименование» оскорблением, смирились. Да и сколько их осталось – тех, кто помнит подлинную станичную жизнь? А из тех, кто помнит 20–30-е годы, – не все решаются рассказывать. Происходившее тогда наглядно иллюстрируют фотографии тех дней – особенно если сравнивать их с прежними, дореволюционными. На фото до 1917 года – спокойные, благородные лица. Лица людей, еще уверенных в завтрашнем дне. А вот 1920-е годы: лица осунувшиеся, напряженные. Какая там уверенность… На снимках нашей семьи до 1917 года – казаки в черкесках, казачки в нарядных платьях; затем – резко, сразу! – совсем другая жизнь. Черкесок, нарядов нет. Больше нет хозяев – себе, своей земле. В глазах ожидание, предчувствие расставания…

Помню, дядя просыпался по ночам, что-то спешил записать. Утром рассказывал, что вспомнил, – из прошлого станицы или что сам видел. Если бы не он, я бы никогда, наверное, не мог сказать про Новодеревянковскую – «наша станица». Ведь ни дед мой, ни его сестры не могли прежде говорить – как убили их отца, как они ушли к белым... Они и фотографии родительские до середины 80-х не показывали... Но все, что мы знаем, – благодаря им. Благодаря решившимся рассказать (в статье – лишь малая толика их свидетельств). Наша задача сегодня – не забыть ничего и никому, и то же завещать идущим вслед.

После новой оккупации красными Юга России репрессии прокатились по областям Кубанского и Терского войск. За один лишь прием были вывезены на север и расстреляны 6 тысяч кубанских офицеров и чиновников. К концу 1920 года остатки Кубанской армии – преимущественно рядовые казаки, сложив оружие, расходились по домам. Казалось бы, реальный шанс для большевиков добиться примирения. Однако советская 9-я армия лишь усиливала репрессии. В одном из ее отчетов учтены карательные акции за время с 1 по 20 сентября: «Ст. Кабардинская – обстреляна артогнем, сожжено 8 домов… Хутор Кубанский – обстрелян артогнем… Ст. Гурийская - обстреляна артогнем, взяты заложники… Хут. Чичибаба и хут. Армянский – сожжены дотла… Ст. Бжедуховская – сожжены 60 домов… Ст. Чамлыкская – расстреляно 23 человека… Ст. Лабинская – 42 чел… Ст. Псебайская – 48 чел… Ст. Ханская – расстреляно 100 человек, конфисковано имущество и семьи бандитов отправляются в глубь России… Кроме того, расстреляно полками при занятии станиц, которым учета не велось…» И вывод штаба армии: «Желательно проведение в жизнь самых крутых репрессий и поголовного террора!..» Ниже – зловещая приписка от руки: «Исполнено».

При т. н. «конфискациях» у казаков порой выгребались все имевшиеся вещи, вплоть до женского нижнего белья!..

Член Коллегии защитников Кубанской области в 20-30-е годы Н. Палибин вспоминал позже (в своей книге «Записки советского адвоката») случай, очевидцем которого ему довелось стать в 1920 году. В станицу Старо-Джерелиевскую на Кубани вошел отряд ЧОН. Собрав на станичной площади митинг, чоновцы стали выкрикивать фамилии станичников, поочередно спрашивая: «Хороший это человек? Кто за, подымите руки!». «Присутствующие не подозревали, что они выносят смертный приговор… Им казалось, что, чем больше они подымут рук, тем сильнее будет защита подозреваемого. Они голосовали за честных, порядочных людей, домовитых хозяев, тружеников-хлеборобов. Через час после наступления темноты люди, получившие подавляющее большинство голосов, со связанными руками были заперты в сарае… А в предрассветных сумерках 21 мужчина и 4 женщины были выведены за станицу и порублены шашками...»

Временное «отступление» большевиков, их уступки крестьянам отчасти распространялись и на казачество. Но расказачивание продолжалось – только теперь (в соответствии с тезисами Калинина) его видели в полном растворении казаков в крестьянской массе, вплоть до полного исчезновения самого понятия. Был расформирован Казачий отдел ВЦИК, изо всех официальных документов исчезли указания на казачью принадлежность (в лучшем случае встречается термин «бывшее сословие»). В землеустройстве в казачьих регионах на первый план вышли не экономико-агрономические, а политические задачи – земельное равенство, ставшее формой «мирного» «окрестьянивания» казачьих хозяйств. Происходило измельчание последних. Так, на Кубани их стало с 1916 по 1926 год больше чем на треть, причем часть из них фактически не имела возможности в сложившихся условиях самостоятельно хозяйствовать.

Еще недавно в оценке политики и практики расказачивания исследователи указывали на решения апрельского (1926 г.) пленума ЦК РКП(б), расценивая их как некий поворот к «возрождению» казачества. В действительности дело обстояло иначе! Разумеется, и среди партийного руководства были люди, считавшие необходимым изменить политику партии в этом важном вопросе (Бухарин, Сокольников и др.), но и их предложения, по существу, сводились лишь к приданию процессу расказачивания более «мягкой» формы.

Как предельно ясно на III пленуме Севкавкрайкома РКП(б) высказался его секретарь А. И. Микоян: «Наша основная задача по отношению к казачеству – это вовлечение казаков-бедняков и середняков в советскую общественность. Несомненно, эта задача очень трудная. Дело придется иметь с укоренившимися в течение многих десятилетий специфическими бытовыми и психологическими чертами, искусственно взращивавшимися царизмом. Нужно эти черты побороть и вырастить новые, наши советские. Из казака нужно сделать советского общественника!..» И уже скоро секретарь Кубокружкома В. Черный докладывал: «Нейтрализм и пассивность показывают примирение основной казачьей массы с существующим советским режимом и дают основание полагать, что нет силы, которая теперь подняла бы большинство казачества на борьбу с этим режимом». В первую очередь за советской властью пошла казачья молодежь, которую удалось оторвать от земли, семьи, церкви… Культурно-этнические устои были расшатаны.

В результате к моменту завершения нэпа, в том числе и в результате целой системы мер в экономической и общественно-политической сферах, казачество фактически перестало существовать как социально-экономическая группа. «Заигрывание» с казаками завершилось с окончанием нэпа. Постепенно исчезали рискнувшие вернуться из эмиграции остатки прежней интеллигенции и офицерства – все, кто, по мнению властей, еще мог возглавить сопротивление. «Великий перелом» лишь довершил процесс расказачивания. Записанные в советские крестьяне казаки – мелкие, но, тем не менее, все еще самостоятельные товаропроизводители – продолжали рассматриваться коммунистами как «последний эксплуататорский класс, ежедневно, ежечасно рождающий капитализм». И, когда на рубеже 1920–1930-х годов Россия была «раскрестьянена», то вместе с миллионами крестьян погибали и расказаченные станичники.

Репрессивный аппарат ГПУ–НКВД в те годы работал днем и ночью. Все «великие стройки» социализма созидались на костях репрессированных людей! Десятки миллионов людей насильно переселялись в Сибирь, на Дальний Восток и Крайний Север, страна постепенно покрывалась сетью концентрационных лагерей.

В январе 1930 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О ликвидации кулачества как класса в пределах Северо-Кавказского края». Казаков выгоняли из куреней зимой, без продуктов и одежды, обрекая на гибель по дороге в места ссылок. Власть готовилась к восстанию в казачьих областях. Более того, явно провоцировала его – массовое выступление позволило бы вновь открыто истреблять казачество. Но восставать, в общем-то, было уже некому – ни оружия, ни вождей. Хотя были, конечно, примеры сопротивления, в том числе и вооруженного, а для подавления их на Кубани использовалась даже авиация; небольшие же группы казаков продолжали борьбу вплоть до прихода немцев в 1942 году. Однако в целом по Северо-Кавказскому краю (97 районов Дона, Кубани и Ставрополья) коллективизация завершилась без особых эксцессов. «Кулаки» и прочий «антисоветский элемент» арестованы и высланы (согласно сводке штаба СКВО, к 1 марта 1930 г. по Северному Кавказу был «изъят» 26 261 человек, в большинстве своем казаков). Казалось бы, могло наступить очередное «затишье».

Однако объявленный в конце 30-го года «новый подъем колхозного движения» закончился повсеместными выходами из колхозов, требованиями возврата имущества. Уровень коллективизации крестьянских хозяйств по стране в то время составлял немногим более 20% – уже к лету 1930 года в колхозах осталось только около трети числившихся еще в марте месяце крестьянских хозяйств! Чрезвычайные меры в заготовительной политике, бескормица, ухудшение ухода привели к значительному падежу скота; уборка зерна в 1931 году по всему Югу России затянулась до весны 32-го, а на Кубани наблюдался невиданно низкий урожай зерновых – от 1 до 3 ц!

7 августа 1932 г. был издан т. н. «закон о пяти колосках». За любую кражу госсобственности – расстрел или, в лучшем случае, 10 лет с конфискацией имущества. За несколько колосков, сорванных, чтобы накормить пухнущих от голода детей, отправляли в тюрьмы их матерей...

Направляемые в станицы уполномоченные, не имевшие представления о сельском хозяйстве, лишь усугубляли положение. В каждом встречном им виделся «контрреволюционный элемент». Однако, повторюсь, ничего случайного власть не предпринимала. Все было заранее продумано.

Осенью 32-го на Кубань прибыл «испытанный боец в борьбе за хлеб на Юге России» корреспондент «Правды» Ставский, сразу определивший настроение казаков как явно «контрреволюционное»: «Белогвардейская Вандея ответила на создание колхозов новыми методами контрреволюционной деятельности – террором... В сотне кубанских станиц были факты избиения и убийств наших беспартийных активистов... Наступил новый этап тактики врага, борьба против колхозов не только извне, как это было раньше, но и борьба изнутри».

В Новотитаровской Ставский обнаружил 80 казаков, вернувшихся из ссылки, и тут же донес: «Местные власти не принимают никаких мер против этих белогвардейцев... Саботаж (вот и прозвучало страшное слово, ставшее на десятилетия чуть ли не нарицательным для наименования этого периода времени! – Г. К.), организованный кулацкими элементами Кубани... Классовый враг действует решительно и порой не без успеха…» И – решительный вывод: «Стрелять надо контрреволюционеров-вредителей!».

И – стреляли! Волна расказачивания начала 30-х годов прокатилась не только по казачьим землям. Она затронула напрямую и тех казаков, что вынужденно покинули свои станицы, спасаясь от репрессий. Одновременно с «ликвидацией кулачества» на хлебном юге, видимо, было решено нанести удар в столице, где к тому времени оказалось довольно много вынужденных переселенцев из казачьих областей. Ставилась задача ликвидировать не просто бывших противников и возможных свидетелей массового террора – уничтожались наиболее грамотные и авторитетные в казачьей среде. Осенью 1930 года в Москве прошли массовые аресты казаков, проходивших по сфабрикованному органами ГПУ делу о т. н. «Казачьем блоке». Всего были осуждены 79 человек. Как гласило обвинительное заключение: «В августе–ноябре 1930 года. Особым отделом ОГПУ была раскрыта и ликвидирована существовавшая в Москве казачья контрреволюционная группировка, состоявшая в большинстве своем из видных казачьих контрреволюционных деятелей и белых офицеров, бежавших в свое время за границу и возвратившихся в СССР…»

8 апреля 1931 г. по делу был расстрелян 31 человек, в том числе – бывший оренбургский атаман генерал-майор Н. С. Анисимов, член Кубанской Рады и правительства П. М. Каплин, известные белые генералы А. С. Секретев, Ю. К. Гравицкий, И. Л. Николаев, Е. И. Зеленин, члены Донского войскового круга Мамонов, Чипликов, Медведев, Давыдов… Остальных ждали концлагеря, членов их семей – высылка…

Осенью 1932 – весной 1933 года невиданный голод охватил Украину, Северный Кавказ, Поволжье, Казахстан, Западную Сибирь, юг ЦентральноЧерноземной области и Урала – территорию с населением около 50 млн чел. Массовая гибель людей была искусственно организована коммунистическим режимом для подавления сопротивления села коллективизации с помощью, прежде всего, безжалостных и непомерных хлебозаготовок осени–зимы 1932 года, поддержанных повсеместным и активным применением методов террора и запугивания населения. Так, если в 1930 году власть изъяла более 30% валового сбора зерна, то на следующий год этот показатель был увеличен до 40%, а в 1932 году в основных зерновых районах –до 45%! Чтобы лучше понять происходившее, укажем: хотя урожай 32-го года почти на 140 млн ц был меньше урожая 30-го года, в итоге показатели хлебозаготовок в 32-м году оказались выше более чем на 30%! При этом отметим, что 32-й год вовсе не был особо неурожайным – годом раньше недород был куда сильнее, и при разумной политике по заготовке хлеба среднего урожая с избытком хватало для того, чтобы избежать голода. Нет, речь шла именно об искусственно задуманной акции окончательного подавления, удушения областей Юга России!..

Систему «черных досок» (названных так по советской традиции – в отличие от «красных досок» почета) ввел член ЦК ВКП(б), секретарь СевероКавказского крайкома ВКП(б) Б. П. Шеболдаев. На «доску позора» заносились станицы, по мнению партии, не справившиеся с планом хлебосдачи.

3 ноября 1932 г. было издано постановление, обязывавшее единоличные хозяйства под страхом немедленной ответственности по ст. 61 УК (смертная казнь) работать со своим инвентарем и лошадьми на уборке колхозных полей. «В случае «саботажа», – разъясняла краевая партийная газета «Молот», – скот и перевозочные средства у них отбираются колхозами, а они привлекаются к ответственности в судебном и административном порядке».

Принудительные меры встречали пассивное сопротивление – людей вынуждали укрывать зерно для пропитания в т. н. «черных ямах». Местный актив кивал на «вредителей» (хотя совсем недавно Юг России накрыли три волны раскулачивания и выселений). 4 ноября вышло новое постановление. По Северо-Кавказскому краю самыми «отстающими» признали районы Кубани: «Кубань организовала саботаж кулацкими контрреволюционными силами не только хлебозаготовок, но и сева». Крайком партии совместно с представителями ЦК (комиссия во главе с Л. М. Кагановичем - А. И. Микоян, М. Ф. Шкирятов, Г. Г. Ягода и др.) постановил: «За полный срыв планов по севу и хлебозаготовкам занести на «черную доску» станицы Новорождественскую, Медведовскую и Темиргоевскую. Немедленно прекратить в них подвоз товаров, прекратить всякую торговлю, прекратить все ассигнования и взыскать досрочно все долги. Кроме того, предупредить жителей станиц, что они будут в случае продолжения «саботажа» выселены из пределов края и на их место будут присланы жители других краев».

В «позорно проваливших хлебозаготовки» районах (Невинномысский, Славянский, Усть-Лабинский, Брюховецкий, Кущевский, Павловский, Кропоткинский, Новоалександровский и Лабинский) была прекращена всякая торговля. Из Ейского, Краснодарского, Курганинского, Кореновского, Отрадненского, Каневского, Тихорецкого, Армавирского, Тимашевского, Новопокровского районов также приказано было вывезти все товары, закрыв лавки.

На совещании партактива края комиссия ЦК потребовала любой ценой завершить хлебозаготовки к декабрю. По всему краю начались повальные обыски для «отобрания запасов хлеба у населения». Были созданы комсоды – комитеты содействия из наиболее оголтелых активистов. «Молот» сообщал: «Ежедневно активы коммунистов открывают во дворах спрятанный хлеб. Хлеб прячут в ямы, в стены, в печи, в гробы на кладбищах, в... самовары». Газета требовала: «Эх, тряхнуть бы станицу... целые кварталы, целые улицы... тряхнуть бы так, чтобы не приходили по ночам бежавшие из ссылки враги!..»

Окруженные войсками и активистами, станицы и хутора превращались в резервации с единственным выходом на кладбище, в ямы скотомогильников, глиняные карьеры. Вспоминает И. Д. Варивода, в то время секретарь комсомольской организации станицы Новодеревянковской: «Созвали комсомольцев и пошли искать по дворам хлеб. А какой саботаж? План хлебозаготовок был выполнен, все сдали! За день нашли в скирде один мешок пшеницы. Нашли! Вот это и было надо. С этого и началось. Станица была объявлена вне закона, сельсовет распущен, всем руководил комендант. Окружили кавалерией – ни зайти, ни выйти, а в самой станице на углах пехотинцы: кто выходил после 9 часов вечера – тех стреляли без разговору. Закрыли все магазины, из них все вывезли, до последнего гвоздя. Для политотдела был особый магазин, там они получали сахар, вино, крупы, колбасу. Три раза на день их кормили в столовой с белым хлебом. А таких, как я, активистов, тоже три раза на день кормили, хлеб давали 500 г – не белый, а пополам с макухой… Люди приходили к столовой, тут же падали, умирали…»

В. Ф. Задорожный из Незамаевской рассказал: «В конце 32-го года в станицу вошло латышское военное подразделение и отряды местных активистов. Станицу оцепили, никого не впускали и не выпускали. Особенно старались местные комсоды, среди которых выделялся Степан Бутник – он, обходя подворья, забирал не только съестное, но и имущество. У Задорожных ему приглянулась усадьба со всем хозяйством – он выгнал хозяев и поселился там!..

О свирепости комсодовцев рассказала и Т. И. Клименко. Под благовидным предлогом они сначала сами советовали укрывать зерно, затем, выследив, заявляли и указывали, где что припрятано. Прямо на подводах они развязывали узлы с барахлом и делили награбленное между собой… У кого сохранились коровы, всех заставляли вывозить покойников в 12 траншей, что вырыли на окраине станицы. В ямы сбрасывали и еще живых, поэтому там слышался постоянный стон, а наполненные ямы как бы пошевеливались от потуг пробующих выбраться. Были и случаи людоедства! По словам Таисии Ивановны, у ее напарницы по бригаде Василисы Бирюк девчата Мирошника поймали младшего братишку, убили и в горшках засолили мелкими кусочками. Станичники старались не выпускать детвору за ограды дворов. Убийц-людоедов называли «резунами»…

Сотни семей были отправлены в Сибирь и на Урал. Станица буквально опустела! Из 16 тысяч прежнего населения осталось около трех с половиной тысяч. И сейчас в Незамаевской живет всего 3266 человек…»

И снова вспоминает И. Варивода: «Голые, как попало набросанные на гарбы – кто висел через драбины головой, у кого руки висели до земли, кто одну или обе ноги задрал вверх – окоченелые, «враги народа» совершали последний путь на цэгэльню, на Бакай. Там был раньше кирпичный завод и глину брали из карьера. Бросали всех в братскую могилу, от младенцев до бородачей. Бросали и живых еще, но таких, что уже все равно дойдут, умрут…

Ночью Зайцев, комендант, вызывал к себе председателей колхозов… Я – под окно, подслушиваю... Вызовет председателей колхозов и спрашивает: «У тебя сегодня сколько сдохло?» – «70 человек». – «Мало! А у тебя?» – «50 человек». – «Мало!!.»

Писатель В. Левченко привел фрагменты переписки кубанцев с родственниками в эмиграции. Пишет в Югославию мать казака:

«…На самый Новый год пришли к нам активы и взяли последние три пуда кукурузы. А потом позвали меня в квартал и говорят: «Не хватает 4 килограмма, пополни сейчас же! « И я отдала им последнюю фасоль. Но этим не закончилось. Они наложили на меня еще 20 рублей штрафу и суют мне облигации, которых я уже имею и так на 80 рублей. На мое заявление, что мне не на что их взять, мне грубо ответили: «Не разговаривай, бабка! Ты должна все платить, так как у тебя сын за границей». Так что, милый сынок, придется умереть голодной смертью, так как уже много таких случаев. Харчи наши последние – одна кислая капуста, да и той уже нет. А о хлебе уже давно забыли, его едят только те, кто близок Советской власти, а нас каждого дня идут и грабят. В станице у нас нет мужчин, как старых, так и молодых, – часть отправлена на север, часть побили, а часть бежала кто куда...»

Приписка от дочери: «Дорогой пaпa! Я хожу в школу-семилетку, в пятый класс. Была бы уже в шестом, но меня оставили за то, что я не хожу в школу по праздникам. Но я за этим не беспокоюсь, так как школы хорошего ничего не дают, только агитация и богохульство. Всем ученикам выдали ботинки, а мне ничего не дали и говорят: «Ты не достойна советского дара, у тебя отец за границей». Но я тебя по-прежнему люблю и целую крепко. Твоя дочь Маша».

В статье «Сталинский голодомор» К. Александров рассказывает о похожих событиях на Дону: «В Вешенском районе уполномоченные крайкома и райкома партии Г. Ф. Овчинников, В. И. Шарапов, Белов, А. А. Плоткин и другие, добиваясь хлебосдачи, практиковали средневековые пытки. Колхозникам ломали пальцы карандашами, окунали в прорубь с петлей на шее, держали с годовалыми детьми на 20-градусном морозе, обливали одежду керосином, затем поджигали и тут же тушили, сажали на раскаленную плиту, заставляли бегать по снегу голыми, в огромных количествах принуждали пить воду, в которую предварительно добавляли сало, пшеницу и керосин…»

По свидетельству Шолохова, пытавшегося апеллировать к Сталину, Вешенский район, при собранном урожае в 593 тонны, сдал в 1932 году около 570 тонн зерна!

Детей ждала участь родителей. Вспоминает П. П. Литовка, живший в хуторе Албаши (ст. Новодеревянковская): «Весной 1933 года одни подросткидети в поле трудились от зари до зари под неусыпным глазом бригадира... От голода и непосильного труда мы падали на пахотные глыбы и умирали на работе, возле дома, все меньше оставалось нас. У многих и родных уже нет в живых…». В некоторых станицах – например, Ольгинской – ГПУ арестовывало детей наравне со взрослыми.

А в то самое время, когда Кубань буквально вымирала, как пишет советский историк Н. Я. Эйдельман, «по всей Кубани опухших от голода людей сгоняли в многотысячные эшелоны для отправки в северные лагеря, во многих пунктах той же Кубани на государственных элеваторах в буквальном смысле слова гнили сотни тысяч пудов хлеба...» В декабре «Молот» пишет: «Мы очищаем Кубань от остатков кулачества, саботажников и тунеядцев... Остатки гибнущего класса озверело сопротивляются. Нам на Северном Кавказе приходится считаться с тем фактом, что недостаточна классовая бдительность, что предательство и измена в части сельских коммунистов позволили остаткам казачества, контрреволюционной атаманщине и белогвардейщине нанести заметный удар по организации труда, по производительности в колхозах. Мы ведем на Кубани борьбу, очищая ее от паразитов, нанося сокрушительные удары «партийным и беспартийным». По мнению «Комсомольской правды», многие первичные колхозные организации, а нередко и районные, превратились на Кубани в «полностью кулацкие», секретари райкомов и председатели райисполкомов стали «саботажниками и перерожденцами». Их арестовывали и расстреливали; по краю было исключено из партии 26 тыс. человек – 45% коммунистов… Еще письмо – брата брату: «Смертность такая в каждом городе, что хоронят не только без гробов (досок нет), а просто вырыта огромная яма, куда свозят опухших от голодной смерти и зарывают... в станицах трупы лежат в хатах, пока смердящий воздух не привлечет, наконец, чьего-либо внимания. Хлеба нет; в тех станицах, в которых есть рыба, люди сушат рыбные кости, мелют их, потом соединяют с водой, делают лепешки, и это заменяет как бы хлеб. Ни кошек, ни собак давно нет – все это съедено.

Стали пропадать дети, их заманивают под тем или иным предлогом; их режут, делают из них холодные котлеты и продают, а топленый жир с них голодные покупают. Открыли несколько таких организаций. В колодце нашли кости с человеческими пальцами. В бывших склепах найдено засоленное человеческое мясо. На окраине нашли более 200 человеческих голов с золотыми зубами, где снимали с них коронки для торгсина. В школе детям объявили, чтобы сами не ходили, а в сопровождении родителей. Исчезают взрослые, более или менее полные люди…

В колхозах никто не хочет работать, все разбегаются, вот второй уже год поля остались неубранными, масса мышей и крыс, появилась чума в Ставропольской губернии. У нас тиф сыпной, живем без всяких лекарств…»

В своих, уже упоминавшихся воспоминаниях адвокат Н. Палибин, которому в те годы пришлось довольно часто ездить и ходить от станицы к станице, говорит, что случаи людоедства и трупоедства (эти термины обозначали разные явления – «трупоеды» поедали трупы скончавшихся людей) были распространены повсеместно и очень широко. Даже взрослым мужчинам было опасно ходить в одиночку. Вот только один случай 1933 года из его адвокатской практики: «Во время изъятия хлеба у крестьян два активиста забрали в семье середняка все зерно. В результате отец семейства умер. Оставшиеся в живых жена и дочь умершего срезали с покойника мясо, посолили его в бочонке и питались этим. Затем все же умерла от голода и мать. Тогда двенадцатилетняя девочка срезала с матери мясо…» И сами активисты, обрекшие семью на полное одичание и гибель, вскоре погибли от голода. Другой судебный случай – мучимая голодом мать зарезала свою восьмилетнюю дочь, разделала ее и стала жарить. Адвокат описывает «положительно вымершие станицы», в которых практически не осталось жителей – «совершенно вымершую и опустевшую» Прочноокопскую, вымершие на 75% и больше Гиагинскую, Старо-Нижне-Стеблиевскую, Дондуковскую, Константиновскую, Чамлыкскую (это только те станицы, где он был сам): «Целые кварталы вымерли, хаты были развалены, улицы заросли кустами акации и бурьяном. На базаре лежали умирающие и мертвые. Люди ползли и кое-как плелись на кладбище, чтобы умереть там под крестами. По вечерам все боялись выходить из хат, так как можно было стать жертвой охотников за человеческим мясом…»

Вот отрывки из сводки ОГПУ о голоде в районах Северо-Кавказского края от 7 марта 1933 г.:

«Ейский район. Станица Должанская… На допросе Герасименко заявила, что на протяжении месяца она питалась различными отбросами, не имея даже овощей, и что употребление в пищу человеческого трупа было вызвано голодом… Станица Ново-Щербиновская… В 3-й бригаде жена осужденного Сергиенко таскает с кладбища трупы детей и употребляет в пищу…

Кущевский район… Рева Надежда вырезала у трупа сына Михаила мясо с бедер обеих ног. На вопрос, зачем это сделала, ответила: «Это не ваше дело, я резала мясо со своего ребенка…»

Пытавшихся вырваться из охваченных голодом областей водворяли обратно. 22 января 1933 г. Сталин и Молотов предписали ОГПУ Украины и Северного Кавказа не допускать выезда крестьян – после того, как «будут отобраны контрреволюционные элементы, выдворять остальных на места их жительства». На начало марта было возвращено 219 460 чел. Отмечались случаи немедленной расправы с людьми на местах, у железнодорожных станций…

С ноября 1932 по январь 1933 г. Северо-Кавказский крайком ВКП(б) занес на «черные доски» 15 станиц - 2 донские (Мешковская, Боковская) и 13 кубанских: Новорождественская, Темиргоевская, Медведовская, Полтавская, Незамаевская, Уманская, Ладожская, Урупская, Стародеревянковская и Новодеревянковская, Старокорсунская, Старощербиновская и Платнировская.

По краю только за 2,5 месяца с ноября 1932 года брошено в тюрьмы 100 тыс. человек, выселено на Урал, в Сибирь и Северный край 38 404 семьи. Из станиц Полтавской, Медведовской и Урупской выселены все жители – 45 639 человек. Уманская, Урупская и Полтавская были переименованы – в Ленинградскую, Советскую и Красноармейскую (в октябре 1994 г. глава администрации края Е. Харитонов возвратил Полтавской ее имя). На место выселяемых, убитых и умерших от голода селили порой тех самых, кто их уничтожал. Так, ПолтавскаяКрасноармейская заселена семьями красноармейцев, Новорождественская – сотрудников НКВД.

Согласно справке ОГПУ 23.02.1933 г., самый сильный голод охватил 21 из 34 кубанских, 14 из 23 донских и 12 из 18 ставропольских районов (47 из 75 зерновых). Особо неблагополучны 11 кубанских районов (Армавирский, Ейский, Каневский, Краснодарский, Курганинский, Кореновский, Ново-Александровский, Ново-Покровский, Павловский, Старо-Минский, Тимашевский), Шовгеновский р-н Адыгейской АО и Курсавский Ставрополья. Даже к сегодняшнему дню население репрессированных станиц не может восстановиться хотя бы до половины своего прежнего уровня…

Всего, по подсчетам российских и зарубежных ученых, от голодомора 1932–1933 гг. погибло не менее 7 млн человек (некоторые считают, что число погибших было гораздо больше – более 10 млн). Только за один 1933 год численность населения страны, согласно официальным данным, сократилась на 6 млн 115 тыс. человек, причем самые большие потери пришлись на Кубань и Украину. Власти пытались уничтожить и память о них. Места братских захоронений не обозначались, книги записей рождений и смертей уничтожались, а пытавшихся вести учет жертв расстреливали как врагов народа.

Карательные акции затронули не только станицы, занесенные на «черные доски». Одна только экспедиция особого назначения (латыши, мадьяры и китайцы – все кавалеры ордена Красного Знамени) в Тихорецкой за три дня расстреляла около 600 пожилых казаков. «Интернационалисты» выводили из тюрьмы, раздев догола, по 200 человек и расстреливали из пулеметов…

Приехавший с Кубани словенец доктор Р. Трушнович рассказывал в Югославии про коллективизацию и голодомор:

«…Зажиточных казаков... отправляли в Архангельскую губернию. Из первого транспорта никто живым не остался, все были перебиты холодным оружием. Для проведения коллективизации было прислано 25 000 рабочих от станков (двадцатипятитысячники)… Объявлено: «Всю тягловую силу, орудия производства и землю сдать в стансоветы. Все необходимое для жизни будете получать пайками»... Отобранный инвентарь пропадал без надзора; лошади под присмотром назначенных конюхов (не хозяев) падали... На место сосланных присылали красных партизан из Ставропольской губернии и центральной России. Жизнь окончательно ухудшилась; паек начали выдавать не подушно, а на рабочего, в результате даже дети принуждены были работать. Но голод все увеличивался. Умирали сотнями. Даже красные партизаны в течение месяца питались только сусликами… Большевики ни перед чем не останавливаются, вздумалось разводить хлопок - выкорчевали возле станицы Стеблиевской виноградники и, несмотря на предостережения казаков, все-таки посеяли хлопок, а потом косили, как траву… Казаков на Кубани осталось мало... Они одеты хуже всех, отчасти желая замаскировать себя и больше походить на пролетариев...»

Мой дальний родственник, тогда учащийся ФЗУ, И. М. Кокунько, пишет: «Ранней весной 1934 года учащихся ФЗУ отправили в станицу Полтавскую, откуда были высланы все жители, на обработку заброшенных полей, а также в станицы Славянскую и Джерелиевскую. По дороге в Краснодаре мы увидели страшное: люди со вздутыми животами падали прямо на улицах, их мгновенно раздевали, а тела грузили на подводы и увозили к железнодорожному полотну, укладывали на платформы. После мы узнали – трупы сбрасывали с моста в Кубань. Хоронить сил не было. По реке тогда плыли и плыли трупы...»

Удивительно ли, что именно из офицеров РККА, служивших в 1929–

1934 годах на Дону и Кубани и ставших свидетелями массового террора, многие позже как раз и вступили в казачьи формирования Вермахта и части РОА (назовем хотя бы будущего генерала и командира 5-го Донского полка И. Н. Кононова)?.. Удивительно ли, что чудом выжившие казаки при первом удобном случае поворачивали оружие против палачей своего народа, желая отомстить им?..

При вступлении немцев в Краснодар ими были обнаружены специальные комнаты и приспособления, при помощи которых казни были поставлены большевиками буквально «на поток» (здания не успели взорвать – помешал инженер станции, убитый за это чекистами). Затем эти комнаты были открыты для публичного осмотра. Вот описание из книги Н. Палибина – после объявления осужденному приговора «ему указывали на небольшой коридорчик, через который была видна светлая комната с окнами без решеток. Там стоял стол с письменными принадлежностями. Чекист разъяснял осужденному, что тот может пройти к столу и написать письмо или просто посидеть и подумать наедине…Человек вступал в коридор, пол под ним проваливался, и он падал в бездну, на дне которой была мясорубка. Она дробила, ломала и резала его на куски, и вода выносила остатки в Кубань...»

Так удивительно ли, что один из выросших мальчиков, семья которого была полностью уничтожена красными палачами, в начале войны с Германией откровенно сказал Палибину: «Ну, теперь я смогу рассчитаться! Я никогда не забывал и не забуду крови, которая капала на пол в суде…»?

Не миновали казаков и волны арестов 1936–1938 гг. (те, что накрыли многих большевиков, в том числе и изобретателей «черных досок»). В итоге к концу 30-х было физически истреблено около 70% казаков. А сколько рассеяно по СССР и за рубежом, лишено памяти, родственных связей?.. Выжил – кто выжил. Кто сумел приспособиться к людоедской власти. Тяжело вспоминать страшные годы. Больно. В 20–30-х годах ХХ в. за хранение дедовской черкески, кинжала, старых фотографий можно было запросто лишиться жизни. Потому мало что сохранилось по станицам. Старики завещали хоронить себя со снимками близких на груди. А выжившие молчали долгие годы. Чудом, едва не в последний миг оказалась пробужденной народная память. Но нужна ли она новым поколениям? Молодые с трудом верят во все это. Потому что… такого не может быть! Такое – просто не укладывается в голове. Но – это было.

Могут ли быть прощены убийцы, порой живущие еще в спокойствии и достатке? И не они ли сегодня, не желая ни в чем каяться, из чужих куреней призывают нас все «забыть» и «примириться»?.

Г. В. Кокунько

Партнеры: