Гипанис / Издательская деятельность / "Кубанский Сборник" / Архив номеров / Том 4 (25) - 2012 год / Часть 2. ИСТОРИКИ И КРАЕВЕДЫ КУБАНИ. / А.В. Дейневич - ОТМАЯЛИСЬ ЛЮДИ - ТАКИЕ РОДНЫЕ

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

А.В. Дейневич

ОТМАЯЛИСЬ ЛЮДИ – ТАКИЕ РОДНЫЕ

Родина для меня начинается с детства, а детство – со станицы Новодеревянковской, раскинувшейся на землях бывшего Кубанского казачьего войска. Здесь я родился.

Родители мои – отец Василий Кузьмич и мама Анна Ивановна (в девичестве Фатун) – были рядовыми колхозниками. Отцов обоих «з’?ла в?йна». С детских лет, как и подавляющее большинство их сверстников, они в полной мере познали «счастье» колхозного труда: всю свою жизнь гамбалили ради процветания родного Отечества и дожили до развала того дела, которому отдали все силы. Ненавязчивые рассказы бабушек, родителей, их знакомых и друзей о «старовине» стали той благодатной почвой, которая и воспитала во мне любовь к «родному пепелищу».

Станица Новодеревянковская была основана в 1821 году выходцами из Полтавской и Черниговской губерний Малороссии, и украинский язык был родным для многих поколений станичников.

Ведущую роль в моем становлении как краеведа, конечно, сыграла прабабушка Александра Пименовна. Родилась она в 1888 году, часть сознательной жизни прожила при старом строе и могла судить о нем не с позиций «Краткого курса истории ВКП (б)», а из жизненного опыта. Будучи неграмотной, она имела прекрасную память и рассказывала мне про своего «д?да Явтуха». Много лет спустя в Государственном архиве Краснодарского края в ревизских сказках 1835 года я действительно нашел имя Евтихия Бырюка, сына Никонова, имевшего на день переписи «налицо» возраст полных три года и входившего с отцом, матерью и братом в семью деда Федора Яковлева Бырюка, прибывшего в Новодеревянковский курень из села Поповки Конотопского повета Черниговской губернии.

По воскресным дням бабушка ходила проведать своих сверстниц, родных и иногда брала меня с собою (это еще в дошкольные годы).

– А де це Ви, Пимоновно, йдите? – кричит со двора какая-то бабушка.

– Та до Оныськи.

– А хто ж це з Вами? Онучок?

– Та н?, вже праонучок, – отвечала бабушка, а я преисполнялся гордостью от важности своей персоны, обратившей на себя внимание чужого человека.

Баба Оныська жила на углу улиц Береговой и переулка (сейчас улица Восточная), и запомнилась она мне песнями. Минуло около полувека с той поры, но до сих пор помню чистый звонкий голос бабушкиной подруги:

Як був Миколка-дурачок,

Була булка п’ятачок.

Були кадеты –

Стали ми ? обути, ? одети.

А як прийшлы б?льшовики –

Так н? хл?ба, н? мукы…

Много лет спустя, когда со старым казаком Михаилом Максимовичем Слесарем мы ходили по станице, он, указывая мне на развалины в знакомом с детства дворе, напомнил:

– А отут жила Оныська Москаленчиха. Та, що б?гала с красным флагом…

Бабка Анисья, запомнившаяся мне старухой-певуньей, летом 1916 года с красным флагом возглавляла в станице один из «бабьих бунтов», которые прокатились по всей Кубани и были вызваны повышением цен на товары в годы мировой войны.

Помню «стару бабу Хаблыху», которая сама приходила к бабушке Сане посидеть на лавочке и побалакать. Потом бабушка посылала маму к ней помочь прибраться. Старуха жила одна (сын работал в Москве), а мама, уставшая после колхозной работы, шла, конечно, но выражала недовольство тем, что у бабы развешано «по стенам багато карточок с козакамы», а их надо все протирать, это отнимает время, которого и так не оставалось на семью.

Из близких прабабушке родных были еще живы ее старший брат Федор Пименович Бирюк (рождения 1879 года) и сестра Дарья Пименовна Сторож (баба Одарка, рождения 1882 года). Дарья Пименовна жила недалеко от нас, за углом по улице Советской, и мы сами, без старших, частенько забегали к ней, обычно принести воды. Бабушка жила одиноко. Единственный сын ее Матвей погиб в последнюю войну, а невестка вышла замуж за вдовца из хутора Албаши, пошла «на чужих д?тей», как говорили в станице.

У дедушки Федора был большой запущенный сад – самая интересная часть моих хождений с бабушкой. Жил он по улице Пушкина в старой казачьей хате, в которой всегда пахло яблоками. Бабушка его (уже вторая) умерла в 1953 году, и ухаживала за ним невестка – жена его сына Игната. Игнат при немцах пошел «в козакы» – служил в полиции, и послевоенная судьба его неизвестна. Другой сын – Григорий, с первых дней ушел на фронт, отвоевал, имел правительственные награды. А третий сын дедушки – Тимофей, не попавший на войну «по броне», был знатным комбайнером, отмечен советскими наградами, в том числе высшей – орденом Ленина. О трудовых подвигах Тимофея не раз писали газеты, а в годы войны он попал даже в агитационные листовки. После войны руководством Новодеревянковской МТС труженик-комбайнер был представлен к званию Героя Социалистического Труда, но не прошел, так как отказался вступать в ВКП (б). Тимофей Федорович рассказывал мне, как его батьку при коллективизации «раза три тягали в Совет. Уполномоченный таскав его за бороду, тыкав у морду маузер, кричав: “Вступай, гад, в колхоз! На тебя люди смотрят и тоже не идут!”».

У дедушки Федора было тоже много фотографий. Когда в 1985 году умерла уже и его невестка – баба Марфа, я обратился к наследникам: как бы фотографии посмотреть? И услышал в ответ:

– А мы их спалили. Целый чемодан фотографий был! А горели плохо – на картоне все.

«Ах! – вы скажете. – Вот же необразованные люди!» Но вот обращаюсь к образованным. Звоню в свою бывшую родную 43-ю школу:

– У вас был стенд в кабинете профориентации с фотографиями ветеранов труда – заслуженных колхозников колхоза «40 лет Октября». Как бы мне их перефотографировать для альбома об уважаемых людях станицы?

В ответ слышу:

– А мы их выбросили.

– А вот мы с ребятами собирали биографии участников войны…

– А они не сохранились (не «выбросили», а культурно так: «не сохранились»… Вот что значит образованность! А то «спалили»).

Все пошло прахом. На моей улице – я так называю два квартала улицы Калинина от 3-го до 5-го переулков и два квартала нашего 4-го переулка (сейчас улица Кузнечная) от улицы Советской до улицы Шевченко – не осталось никого, с кем связано детство. Кто умер, а кто отправился на поиски лучшей жизни. Вымерли не только люди, но угасли безвозвратно целые казачьи династии, исчезли навсегда казачьи роды и фамилии. Дворы, где била ключом жизнь, отмечались праздники, свадьбы, проводы, опустели, заросли бурьяном, и только память стучит в сердце и под пером оживают давно ушедшие милые и дорогие лица.

А мы пускаем словесные пузыри, хвалимся воспитательной работой, делимся опытом. Вот результаты этой работы: любить Родину и себя в ней надо с семьи, с детства, со своего двора и улицы.

*  *  *

1 сентября 1961 года начались «мои университеты», растянувшиеся вкупе с профессиональной учебой на долгие девятнадцать лет.

– Ну, з Богом, онучок, – напутствовала меня бабушка Саня. – Нам не прийшлось, так хоч вы вчиться. За плечами його не носити, а в жизни все згодиться. На миру, як на довгий ниве.

Учиться мне пришлось в трех школах станицы Новодеревянковской: в начальной, в восьмилетней и в средней.

История народного образования в нашей станице к сегодняшнему дню насчитывает уже более полутора веков, но первое школьное здание было построено только в 1876 году (весьма символично – на подворье Федора Андреевича Щербины), и мне какое-то время довелось в этом историческом здании поучиться. К началу XX века станица стала бурно разрастаться (для иллюстрации приведу цифры: если в 1891 году народонаселение составляло 5 831 человек, то в 1909 году – 10 235 человек, а к 1915 году – 12 059! Представляете, какой была бы станица, если бы не «жить стало лучше, жить стало веселей»!), и по приговорам казачьих сборов в станице были построены по типовым проектам еще четыре школьных здания. Причем школы, или, как тогда их называли, – училища, с учетом бездорожья и отсутствия транспорта, для удобства детей были возведены в разных концах станицы: на восточной окраине было восточное училище, на западной – западное, в центре – Александровское (позже оно стало вышеначальным). А в 1913 году купец первой гильдии Сергей Нестерович Тютюнов построил новое школьное здание для обучения детей иногородних. Так вот, первые четыре года я учился в восточном училище, которое тогда именовалось начальная школа N° 46. С 5 по 8 класс – в восьмилетней школе N° 44, которая размещалась в семи филиалах-хатках. 5-й класс я отучился в уже упомянутом мною здании первой станичной школы, которая находилась на Красной улице, и ее называли «красная школа». В 1950 году к зданию было пристроено еще три классных комнаты, средняя из которых была закреплена за нашим 5 «б» классом. А из двух классных комнат, бывших при школе еще с начала ее основания, одна была переоборудована под спортзал, где нас обучал физкультуре Александр Алексеевич Андреев, участник Великой Отечественной войны. Он один из немногих моих учителей, кто дожил до настоящего времени, и дай ему Бог доброго здоровья на долгие годы за его терпение и доброту.

6–8-е классы мы учились в «Жолобовской» школе – в этой хате когда-то жил местный революционер П.П. Жолоб, погибший в годы блокады в Ленинграде, – я позже какое-то время переписывался с его дочерью Ириной Петровной, которая жила в г. Майкопе. Сейчас на месте нашей школы на углу улиц Мира и Советской единственный в станице 18-квартирный дом, построенный колхозом «Путь к коммунизму».

Отношения между учащими и учащимися были в меру демократичны, как и между учителями. Кроме занятий мы по заведенному тогда правилу осенью и весной выезжали на «ударник» – работу в колхоз, помогали в прополке, в уборке урожая. Это считалось в порядке вещей, и мысли даже не было, чтобы сказать «нет». И уж конечно, венец всего – это путевка за счет колхоза на экскурсию в Москву, которую я впервые увидел в августе 1968 года. Потом приходилось бывать в столице не раз, но те первые впечатления незабываемы до сих пор.

 *  *  *

Педагогическое училище я окончил в 1977 году с красным дипломом, что давало возможность поступления в высшее учебное заведение со сдачей единственного экзамена – по специальности. Но учиться уж так сильно и не хотелось, намеревался работать, тем более что мои одноклассники в большинстве своем к тому времени уже трудились. Преподаватели, учившие меня, советовали получить высшее образование сразу, ибо рано или поздно как учитель я обязан буду иметь высшее образование. Но особенно на меня наседала моя хозяйка Валентина Филипповна Лапушинская. Однажды во время вечернего чая Филипповна повела решительное наступление:

– Вот, Саша, будешь ты работать в школе в своей деревне, и приедет тебя проверять какая-нибудь ссыкушка с высшим образованием и будет тебе указывать, командовать. Тебе это понравится?

Конечно, такое понравиться мне не могло.

Возвратившись из Майкопа, я поговорил дома с родителями, и они (да и не только они, но и их друзья) посоветовали мне попробовать. Проба увенчалась успехом. Я был зачислен на первый курс факультета художественной и технической графики Кубанского государственного университета. Как вчерашний колхозник, да еще со специальным художественным образованием, я шел по Краснодару с открытым ртом и не мог пройти мимо рукотворной красоты, какую представляли кованые решетки, а особенно надкрылечники, другие изделия безвестных мастеров старого времени.

Именно певучие узоры кубанской ковани вдохновили меня на сбор такого материала. К тому времени вышла небольшая книжечка Виталия Петровича Бардадыма «Этюды о прошлом и настоящем Краснодара», которая стала для меня настоящей Библией, а проще сказать, настольной книгой, которой я руководствовался, изучая Краснодар. Кстати сказать, именно публикации Виталия Петровича (с которым лично я познакомился намного позже) в «Комсомольце Кубани» и в других изданиях направили меня на изучение и сбережение истории моей родной станицы. Подобно Ф.М. Достоевскому, сказавшему о русских писателях: «Все мы вышли из “Шинели” Гоголя», как краевед я вышел, образно говоря, из «Этюдов о прошлом и настоящем Краснодара» Бардадыма. Пешком с фотоаппаратом я обошел старый город, сфотографировал все, что мне нравилось, добрался до Всесвятского кладбища, тогда страшно запущенного, но все же красивого, где ковань была представлена надгробными крестами и оградками. Даже убедил своих друзей – несколько раз мы выезжали в воскресные дни на этюды именно туда.

На кафедре декоративно-прикладного искусства мои старания не нашли отклика (преподаватель, к которому я обратился, сказал, что эта тема неинтересна: «Ковань не наша, кубанская, а привозная, так как мастеров у нас не было»), но вот увидевший случайно мои снимки М.А. Леусенко, преподаватель кафедры черчения и начертательной геометрии, поддержал мое начинание и вспомнил, что подобной работой занимался Николай Халаджан, сдавший свои материалы в Краснодарский музей. По этой теме под руководством Михаила Александровича я написал курсовую работу. Был в этой практике и курьезный случай, когда один раз мои хождения на ул. Гоголя пытался пресечь резвый старичок, который принял меня, не смейтесь, за шпиона, собирающего всякую грязь «по задворкам». Затребовал у меня документы – хорошо, что при мне был студенческий билет, иначе пришлось бы, наверное, побывать в отделении, переписал данные и все допытывался, почему у меня нет разрешения на съемку, почему я не фотографирую новые красивые улицы, многоэтажные дома, а только старые хибары, не иначе как я это делаю за деньги и с подлыми намерениями.

Вот уж не думал, что придется примерять на себя строки Владимира Высоцкого:

Джон Ланкастер в одиночку, преимущественно ночью,

Щелкал носом – в ём был спрятан инфракрасный объектив, –

А потом в нормальном свете представало в черном цвете

То, что ценим мы и любим, чем гордится коллектив:

Клуб на улице Нагорной – стал общественной уборной,

Наш родной Центральный рынок – стал похож на грязный склад,

Искаженный микропленкой, ГУМ стал маленькой избенкой,

И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ…

Забегая вперед, скажу, что многое из сфотографированного тогда сегодня уже не существует.

Стремление узнать больше об этом ремесле привело меня в Краевую научную библиотеку имени А.С. Пушкина, а знакомство с дореволюционными изданиями – к имени Ф.А. Щербины, судьба которого связана с нашей станицей. На уроке истории в 8-м классе директор школы Гавриил Поликарпович Старенький рассказал нам о нашем земляке Федоре Андреевиче Щербине, родом из нашей станицы. Но запомнилось острее даже то, что, по словам учителя, Щербина вступал в полемику с Лениным. Это и ударило по мозгам и оставило зарубку в памяти. Мы тогда всей школой, всей страной, как «все прогрессивное человечество», готовились к выдающему событию – столетию со дня рождения великого вождя, и помню, как мой детский ум полоснула мысль: как он мог? Спорить с самим Лениным? Это не укладывалось в голове. А еще припомнилось, что уже в 10-м классе (9-й и 10-й я заканчивал в средней школе N° 43) на уроке истории Борис Борисович Беев, тоже директор, историк, упоминал Щербину при рассказе о деятельности революционеров-народников. На этом все мои познания о Щербине и исчерпывались. Так я от кубанской ковани перешел к Щербине.

Чтение «Истории Кубанского казачьего войска», бывшей тогда в свободном доступе, потрясло. Со страниц книги поднималась забытая исполинская фигура. Прочитал небольшую информацию в Большой Советской Энциклопедии 2-го и 3-го изданий, в Советском Историческом словаре. В каталоге персоналий библиографического отдела о Щербине была единственная карточка, отправлявшая к статье Т.П. Петровой «К вопросу о составе экспедиции Ф.А. Щербины по исследованию степных областей Казахстана» (альманах «Известия Академии Наук Казахской ССР» за 1980 год), и все! Но вот тут в «Кубанском сборнике» нахожу, что материал о Щербине есть в 5-м выпуске «Известий ОЛИКО». Но именно этого выпуска нет в каталоге. Есть выпуски 1, 2, 3, 4, 6, 8, 9, а 5-го нет. А если попробовать заказать?! Давали же мне в читальном зале для работы «единственный экземпляр» «Кубанского сборника» и все три раза приносили разные. Пишу заявку, и мне подают желанный 5-й выпуск, где я впервые увидел фотографию Щербины. Это потом уже были и Государственный архив, и краевой музей, но это первое чувство от знакомства с земляком памятно до сих пор.

По приезду в Новодеревянковскую я поделился радостью с Гавриилом Поликарповичем, который был на пенсии и работал в станичном музее. Он попросил предоставить биографию и фотографию историка для экспозиции.

Фотографию из книги я переснял «Зенитом» прямо в читальном зале, составил и отпечатал на машинке биографию. Но когда я привез подготовленный материал домой, Гавриила Поликарповича уже не было в живых, а сидевший на его месте новый хранитель памяти мне сказал:

– Щербина? Кто такой? Я его не знаю.

Лет через десять, когда я уже работал директором школы, военрук Владимир Григорьевич Мотько спросил меня:

– Что же это Вы, Александр Васильевич, так поступаете с ветераном? Мерцалов рассказывает, что он первый «открыл» Щербину, а Вы у него пальму первенства перехватили.

– Во-первых, –  отвечаю, – никакую пальму я не хватал и никогда о своем первенстве не заикался. Во-вторых, не возражаю, пусть он будет первооткрывателем. Мне от этого не холодно и не жарко, да за это и не платят.

О моей работе свидетельствуют папки с сотнями страниц переписки, документов, публикаций. Но начал я в станице с попытки найти людей, могущих рассказать что-либо о выдающемся земляке. И такие люди нашлись. Это Михаил Максимович Слесарь (рождения 1894 года) и его «друг по несчастью», как аттестовал Максимович их затянувшееся пребывание на этом свете, бывший учитель Григорий Иванович Овсянников (рождения 1888 года). Михаил Максимович, лично знавший Ф.А. Щербину, познакомил меня с проживавшим в г. Белово Кемеровской области Павлом Ивановичем Курганским – сыном одного из последних станичных атаманов, Ивана Ивановича Курганского, сгинувшего вместе со старшим сыном Александром в сталинских лагерях. Павел Иванович сообщил обо мне в Тулу своему двоюродному брату Борису Сергеевичу Скворцову – внуку Доминики Андреевны Курганской, родной сестры Ф.А. Щербины.

Мама Бориса Сергеевича – Варвара Ивановна Курганская (1880–1975 гг.), по первому браку Скворцова, по второму – Монтвилло, дочь Доминики Андреевны Курганской – приходилась родной племянницей Ф.А. Щербине. Из ее троих детей к тому времени в живых остался только Борис Сергеевич. Он единственный помнил живыми бабушку и ее брата.

Полученные от Бориса Сергеевича Скворцова книги с автографами историка, фотографии и составили основу открытого позже в средней школе N° 44 музея Ф.А. Щербины. Борису Сергеевичу не удалось выполнить свое последнее желание – побывать в Новодеревянковской и под хутором Албаши, где жила и была похоронена бабушка. Но вот его сын Сергей Борисович неоднократно с семьей гостил у нас. В 2007 году Сергей Борисович побывал в Белграде, где нашел могилу четы Курганских – Павла Ивановича (родного брата бабушки, бывшего в 1919 году председателем Кубанского правительства, умершего в 1957 году) и его жены. В этой могиле похоронены уже «вторым этажом» люди, досматривавшие Курганских, – такие были условия.

По моей инициативе одна из улиц станицы получила имя Ф.А. Щербины (и как инициатору мне пришлось самому проводить сход жителей улицы, готовить документы). Самая большая школа станицы стала носить имя Ф.А. Щербины.

Первую экспозицию о Щербине я создал еще в 1986 году в музее народного образования при средней школе N° 43. Помню, как в канун начала работы очередного съезда партии приехал принимать музей работавший в отделе агитации и пропаганды Каневского РК КПСС Г.И. Синерукий. Я переживал, разрешит ли он материал о Щербине, ибо по опусам кубанского профессора И.Я. Куценко Щербина представлен был как непримиримый враг советского строя. Но имя Щербины как раз ничего не сказало партийному функционеру. Подобно тем, кто не переносит красную тряпку, он набросился на фотографию Кирилла Васильевича Россинского:

– А этот, с крестами, почему здесь?

Пришлось объяснять, что человек с крестами имеет самое непосредственное отношение к музею истории образования, ибо он просветитель и организатор первых школ на Кубани.

Вторую экспозицию о Щербине, уже расширенную, я устроил в станичном музее при Доме культуры, где работал в 1988–1991 гг. И уже в 1999 году, в дни празднования 150-летия со дня рождения Ф.А. Щербины, был открыт музей в средней школе N° 44. В экспозиции была коллекция документов, полученных от внучатого племянника историка – Бориса Сергеевича Скворцова, а также собранные мною за эти годы материалы. К сожалению, не все учителя приняли такое «увлечение» нового директора школы.

– Носится с тем Щербиною, как дурень с писаною торбою, – шипела вслед одна из бабушек. – Лучше бы женился.

В 2000 году распоряжением главы Каневского района у школы забрали старое здание постройки 1913 года (бывшее начальное иногороднее училище) и передали его СКО «Досуг» для организации в нем музея Ф.А. Щербины. Из краевого бюджета были выделены деньги на ремонт здания. Подвели тепло от теплотрассы СОШ N° 44, сделали отмостки и перекрыли шифером по железу крышу. Но обследовавший его начальник отдела капитального строительства администрации Каневского района В.Н. Клименко сделал заключение о том, что здание непригодно для дальнейшего использования и долго оно не простоит. Здание имеет неудовлетворительное состояние, видимое невооруженным глазом: все четыре стены здания испещрены трещинами, рушится фундамент, выпадают кирпичи. Последние 20 лет здание школе официально не принадлежало, а организации, за которыми оно числилось (колхоз «Путь к коммунизму», Дом культуры), ремонтом его себя не утруждали.

Здание не имеет собственного двора и подъезда, расположено рядом со школьной спортивной площадкой с ее шумом, криками, орами, свистом, буханьем мяча. Оно имеет небольшую площадь (143 кв. м), которая не позволяет расширение экспозиции. Согласно мечтам тогдашнего главы Новодеревянковского сельского округа Юрия Андреевича Рогальского, музей Щербины должен был стать частью мемориала, посвященного выдающемуся земляку, с хатой-куренем и подворьем, с пляжем и подходящими по реке Албаши туристическими пароходами, с фонтанами и перголами, а центром всей этой культурной зоны должна была стать часовня с прахом Ф.А. Щербины (для чего она и строилась).

Перезахоронение в Краснодаре Федора Андреевича Щербины и решение об установке памятника ему в краевом центре – с одной стороны, и скудные средства сельского поселения – с другой, сняли стоявший перед станицей Новодеревянковской вопрос о мемориале.

Я обратился к главе Каневского района А.А. Литвиненко (с уведомлением главы Новодеревянковского сельского поселения В.В. Дворового и председателя Совета депутатов В.М. Покидько) с просьбой пересмотреть решение 2000 года и передать под музей здание закрытой 15 августа 2008 года начальной школы N° 42, бывшего восточного начального училища. Это здание, несмотря на то, что оно построено в 1907 году, сохранилось несравненно лучше благодаря стараниям учителей, работников школы и родителей. На сегодня это одно из красивейших в станице дореволюционных построек. Здание стоит в собственном дворе, имеет подъезд – рядом проходит асфальтированная улица Восточная. Есть телефон. Идеальное здание для музея.

Музею станицы Новодеревянковской, старейшему музею района, 1 января 2012 года исполнилось 38 лет, из которых последние 18 лет он закрыт. Рушится связь поколений, уничтожается зримая и осязаемая память. А ведь национальная идея, о которой так много говорят, начинается именно с памяти.

Перезахоронение Федора Андреевича Щербины оставило тяжелый осадок в душе. Известно, что первоначально рассматривалось два варианта: станица Новодеревянковская, где он родился, и поселок Джанхот, где Щербина проживал до отъезда в эмиграцию.

В эйфории от признания на международном уровне заслуг великого земляка (юбилейные мероприятия по случаю его 150-летия коснулись и Новодеревянковской), осенью 2000 года казаки заложили часовню для достойного упокоения праха «старого Кубанського Д?да». Часовня была сооружена и освящена 6 ноября 2004 года в историческом центре станицы, недалеко от подворья, где родился Федор Андреевич и где прошли его детские годы, – на месте церкви Рождества Пресвятой Богородицы, в которой служил его отец и где похоронен он, мать и старший брат кубанского историка. Строилась часовня на добровольные пожертвования казачества и населения Кубани при серьезной финансовой поддержке почетного казака Новодеревянковского куреня Олега Владимировича Дерипаски. Потом ушел со своего поста давний друг новодеревянковцев – первый атаман Кубанского казачьего войска в советские времена Владимир Прокофьевич Громов, и события стали развиваться по другому сценарию, завершившемуся перезахоронением праха историка на территории Свято-Троицкой церкви в Краснодаре. Одним из аргументов в пользу этого решения у нового атамана Н.А. Долуды было то, что «там есть земля».

На перезахоронение не был приглашен Сергей Борисович Скворцов – единственный в нашей стране ближайший родственник Щербины, правнук его родной сестры Доминики Андреевны Курганской (Щербины). Род самого Ф.А. Щербины пресекся со смертью его единственного сына Григория Федоровича в 1947 году.

Перезахоронение Щербины в СМИ преподносилось как выполнение воли покойного. А кто видел то завещание? Телевизионные репортажи и газетные публикации не раз сопровождались демонстрацией портрета не Щербины, а терского атамана М.А. Караулова. Новодеревянковской делегации на церемонии перезахоронения слова не дали. Федор Андреевич не услышал прощального слова на «р?дной мове» – так любезном его сердцу «материнском языке». Надгробная плита с неверной датой рождения Федора Андреевича – 1846 год вместо 1849-го – повергла в шок собравшихся.

С возвращением праха Ф.А. Щербины в станицу к могилам родных (а для меня не было вопроса после изучения воспоминаний Федора Андреевича, где бы он сам желал упокоиться), новодеревянковцы надеялись, что власти обратят наконец-то внимание на наш дальний угол. Но нет, от представителей краевого центра мы, селяне, услышали: «Да вы там заросли бурьянами, да у вас там дорог нет, а после дождей улицы грязные!» Мне думается, что самого Щербину к могилам своих близких влекли не ухоженные асфальтированные улицы, а незримая нить, притягивающая «сердце всякого к его родине».

 *  *  *

Идея создания музея истории народного образования возникла в 1983 году. На семинаре в краевом институте усовершенствования учителей на одном из стендов я увидел фамилии наших земляков, учителей-фронтовиков, и проникся идеей создания подобного музея у себя в школе. Мою мечту поддержала Тамара Александровна Лебединская, руководившая тогда краевым музеем при ИУУ. Рассказала, как собирать экспонаты, как составлять экспозиции. Это были для меня первые уроки музейной грамотности.

Сначала я сам собирал материалы о здравствующих фронтовиках, учителях и выпускниках школы, погибших в годы Великой Отечественной войны, побывал в их семьях, объехал на велосипеде всю станицу. Затем уже созданная мною из школьников группа «Поиск» собирала различную информацию, уточняла списки, делала запросы.

Особо хочу отметить наиболее активно помогавших мне братьев Романа и Диму Левченко, Мишу Аракелова, Диму Ивченко… Помню, как ребята притащили в школу даже комплект журнала «Нива» за 1908 год, найденный на чердаке одной из заброшенных хат. Рома Левченко, увлекавшийся техникой, отремонтировал принесенный от прабабушки довоенный радиоприемник-тарелку. Я никогда не забуду потрясение ветеранов, когда на одном из их сборов в музее висевшая до того безмолвно радио-тарелка вдруг захрипела, и затем из нее раздался столь знакомый довоенному и военному поколениям глуховатый голос: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей Армии и Флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!..» Эффект, конечно, был неописуемый!

Собранный материал мы показали тогдашнему директору школы Дмитрию Григорьевичу Левицкому и предложили в честь приближавшегося праздника 40-летия Победы сделать в школе уголок в память о погибших учителях-фронтовиках и выпускниках школы. Нашу инициативу поддержали. Вопрос о школьном музее рассматривался даже на 4-й сессии 19-го созыва Новодеревянковского сельского Совета 25 октября 1985 года, и сессия вынесла решение об открытии в средней школе N° 43 музея истории народного образования.

Школьники с интересом откликнулись на предложение создать свой музей. К сбору дополнительного материала были подключены все классные коллективы. Сбором материалов о войне занимался преподаватель начальной военной подготовки Борис Иванович Ванюков. Были оформлены альбомы с фотографиями и биографиями фронтовиков, учителей-ветеранов, собраны снимки выпускников школы, начиная с первого выпуска огненного 1941 года, постоянно велась переписка с выпускниками разных лет и учителями.

Неоценимую помощь в создании музея оказали учителя – ветераны Великой Отечественной: Григорий Михайлович Слесарь, Борис Борисович Беев, Наталья Мартыновна Старенькая, Пётр Михайлович Андрюнкин, Григорий Иванович Овсянников, Дарья Константиновна Бут, Анна Кирилловна Огиенко, Нина Ивановна Слесарь и другие.

Так, бывший директор начальной школы N° 42 передал в музей бережно сохраненные им два школьных знамени – послевоенное пионерское с призывом «К борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов!» и довоенное октябрятское с изображением Володи Ульянова. Это последнее знамя сохранили в период временной оккупации станицы учителя восточной школы Александр Михайлович Ченокал, Дарья Константиновна Бут и Варвара Тихоновна Чугунная. С ним они встречали морозным утром 4 февраля 1943 года подразделения Красной Армии, вошедшие в станицу Новодеревянковскую. Вдвоем с Григорием Михайловичем мы съездили в его школу, где уже был другой руководитель, безразличный к истории родного края человек («Слушай, а на что оно тебе надо? Мне печки топить нечем. А Григорий Михайлович вышел на пенсию, так и сидел бы дома!»), и успели спасти часть подшивок «Пионерской правды» с 1953 года, журналы «Дружные ребята», «Пионер» за 1945-й, 1946-й и другие годы, советские учебники довоенного и послевоенного времени. Алфавитные книги детей, обучавшихся в школе, книги личного состава работников школы, классные журналы довоенного и послевоенного времени, сохранявшиеся Григорием Михайловичем, к тому времени уже пошли на растопку в школьные печки. Григорий Михайлович, мой первый учитель, сам был собирателем и хранителем старины, и вряд ли он мог предположить, что все собранное и оставшееся наследнику пойдет прахом.

При помощи заместителя директора школы по воспитательной работе Людмилы Васильевны Кухлевой и председателя колхоза «40 лет Октября» Евгения Дмитриевича Кухлева были сделаны стенды и витрины. Школьный музей был открыт в дни работы XXVII съезда КПСС на торжественной линейке 3 марта 1986 года. Почётное право разрезать ленточку предоставили ветерану Великой Отечественной войны, бывшему директору школы Борису Борисовичу Бееву, и отличнику-десятикласснику Александру Яцуну. В музее проводились экскурсии для учащихся, выпускников и жителей станицы, а также для посетителей из ближайших районов. Музей и сегодня продолжает жить, работать и воспитывать детей на примере ратных подвигов отцов и дедов! Так мне хочется думать.

 *  *  *

В 1986 году после ряда информационных публикаций в районной газете с легкой руки журналиста Валентины Григорьевны Моторной я получил приглашение к сотрудничеству с газетой «Заря коммунизма» (после крушения коммунизма – «Каневские зори») в качестве общественного корреспондента, и это сотрудничество, приведшее к вступлению в члены Союза журналистов (1999 г.), продолжается до настоящего времени. Подготовлено и опубликовано в районных, краевых и центральных СМИ более 300 материалов, в основном, краеведческих. Тяга к перу, проявившаяся у меня еще в школьные годы, естественно, заглохла бы без поддержки моих дорогих учителей.

Особо хочу сказать о Дмитрии Георгиевиче Джуре, журналисте с полувековым стажем, фотокорреспонденте газеты. Он не только обучал меня, фотографа-любителя, основам искусства светописи, но и помогал в сборе краеведческого материала, ибо за 50 лет создал уникальную фотолетопись жизни крупнейшего района края, ценность которой со временем будет только возрастать…

Вот написал и задумался: у кого она будет возрастать? Ему бы – пенсионеру – кабинет, да сесть, разобрать созданное за полвека, подписать фотографии, упорядочить негативы (без текстового сопровождения, когда уже спросить будет не у кого, они рискуют остаться немыми – что мы и имеем на сегодня в музеях)… Спрашиваю:

– А где хранится созданное Вами, Дмитрий Георгиевич?

– Да там, в гараже, – махнул он рукой. – Редакция перешла на «цифровик», не нужно возиться с химикатами, с пленками, да и места все это занимает меньше. А негативы пока еще лежат в коробках…

А как долго продлится это «пока»? Пока жив Джура и неудобно все выбросить?

Первой моей печатной работой стал «Краткий краеведческий словарь Каневского района Краснодарского края», выпущенный в 1994 году в Каневской типографии. На этот труд натолкнула информационная заметка в «Учительской газете». Автор публикации рассказал о работе в этом направлении Тверской областной станции юных туристов и приглашал к сотрудничеству. Из Тверского ОблСЮТура в качестве образца мне прислали «Краткий краеведческий словарь Бежецкого района Тверской области» и методические рекомендации к работе.

Я не обладал глубокими специальными познаниями и пригласил к совместной работе учителя географии А.А. Гаврилину. Александра Александровна не только в совершенстве знала свой предмет, но и имела за плечами многолетний опыт краеведческой работы. Так же как и я, она сама выезжала в районный центр, работала в архиве, в библиотеке, в управлении архитектуры, в статистическом комитете и собрала очень интересный и полезный материал. Наш совместный труд с предложением издать его для школ Каневского района, хотя бы на ротаторе или даже распечатать пишущей машинкой, я представил на суд В.С. Богомаза – начальника районного отдела образования, но Василий Сергеевич тогда уже тяжело болел и направил меня на третий этаж местного «Белого дома», где в одном из кабинетов сидела великий специалист (то ли методист, то ли инспектор) по географии. Труд новодеревянковских краеведов был поднят на смех:

– Как? Какая-то Ново-Старо-Выше-Ниже-Боком-Раком-Деревянковская – и книгу? Ха-ха! Да вы, ребята, в себе? Да кто вы такие – ученые иль писатели?! Ха-ха!

Иду я, обескураженный «теплым» приемом, вниз и встречаю на лестнице хорошо знакомого мне по депутатской работе Владимира Николаевича Костенко, управляющего делами администрации Каневского района.

– Что случилось? Чем ты так расстроен?

– Да вот, трудились, а оказывается, не надо.

– А что там у тебя? – и, пролистав рукопись: – О, это то, что надо! А ну, пойдем к шефу.

И повел меня сразу прямым ходом к главе района. Виктор Григорьевич Чернов ознакомился с нашей работой и дал «добро» на ее издание за счет средств района. Изданный тиражом 1000 экземпляров (в том числе сто – в подарочном улучшенном варианте) к 200-летию станиц Каневской и Стародеревянковской, словарь был распределен по школам района, библиотекам, и к нашим дням стал редкостью.

Осмеянный в управлении образования Каневского района «Краеведческий словарь» получил высокую оценку академика В.Б. Виноградова, тепло о нем отозвались и краевые СМИ. Поддержка вдохновила нас на подобную работу о Новодеревянковском сельском округе. Нас поддержал тогдашний глава округа Виктор Викторович Липский, он нашел спонсора – Ивана Ивановича Дубину, директора Новоминского Сельпо. В 1996 году к 175-летию станицы Новодеревянковской вышла книжечка, в которой дана разнообразная информация о станице, хуторах округа, географическом положении, колхозах, уважаемых людях и многом другом.

На основе собранного материала в 1999 году я написал краткий очерк по истории станицы Новодеревянковской, который в конце лета того же года под названием «Там, за поворотом» был опубликован в нескольких номерах районной газеты «Каневские зори». В несколько урезанном и измененном виде он вошел в юбилейный номер альманаха «Каневчане» (1999 г., N° 6–7), посвященный 75-летию района.

По предложению главного редактора общеказачьей газеты «Станица» (г. Москва) Георгия Валентиновича Кокунько, ознакомившегося с моими трудами по сохранению истории родной станицы, я дополнил очерк, и в 2007 году он вошел во II (23) том «Кубанского сборника», издание которого было возобновлено благодаря поддержке Благотворительного фонда «Вольное Дело».

В 1995 году по приглашению В.П. Бардадыма я принял участие в составлении сборника А.Е. Пивня «Торба смеха и мешок хохота», который вышел в издательстве «Советская Кубань». Имя собирателя кубанского фольклора я услышал в конце 1980-х годов. Тогда я записал несколько историй о строительстве церкви в Новодеревянковской. Одну из них мне поведал казак-старожил Михаил Максимович Слесарь:

– Сам Олександр Пивень, письменник, записав одну таку брехеньку про нашу церкву, та ще й як реготав…

А приключилась история оттого, что у одного из мастеров-каменщиков была собачка, неотлучно при нем находившаяся. Стройке она не мешала, к ней все привыкли, и собачка вела себя довольно свободно, взбираясь по мере роста храма вслед за своим хозяином по лесам все выше и выше к небесам. И вот в один из дней на строившуюся колокольню поднялся с инспекцией батюшка Гусев. Увидев в неположенном месте четвероногую тварь, он громко возмутился и топнул ногою. Не знавшая прежде святого отца, загородившего единственный путь к спасению, собака с перепугу сиганула с колокольни вниз…

История эта стала широко известна по станицам Ейского отдела, обрастала все новыми подробностями. И с тех пор, куда бы ни поехали деревянковцы: на ярмарки ли по ближайшим станицам, на военные сборы в Уманскую, к родичам на хутора – обязательно находился любитель «пожартувати», вспомнить тот случай:

– А зв?дк?ля це ви, козаки, будете?

– Та ми з Дерев’янкивки…

– А з якои: з Старои, чи з Новои?

– Та з Новои…

– Ага. Так це ви з тиеи станици, де сучка вбилася з дзв?ници! Га-га-га!..

Обращения в краевую научную библиотеку и в Государственный архив Краснодарского края не дали результатов. Из ГАКК мне написали, что выявленными сведениями по А.Е. Пивню не располагают, но если я что-то найду, то просят поделиться.

Книга А.Е. Пивня, и не одна, нашлась в Государственной библиотеке СССР им. В.И. Ленина. Уже одно то, что только «Сим кип брехеньок. Торбына смиху людям на потиху» выдержала восемь изданий, в том числе семь в Москве в издательстве И.Д. Сытина, могло свидетельствовать о популярности автора в дореволюционное время. И хотя я не нашел «побрехенек» о родной станице, но открыл для себя еще одно забытое на Кубани до тех пор имя. Своим открытием я поделился с читателями газет «Каневские зори», «Человек труда», «Кубанские новости» и рад, что удалось вернуть кубанцам имя талантливого писателя и собирателя.

Что сейчас в моем творческом портфеле ждет своего часа? Это материал о старом кубанском «Д?де» Щербине – нашем великом земляке; материалы о фронтовиках и земляках, павших за Родину; материал о голодоморе 1933 года; материал об истории народного образования и школ в родной станице; памятники и памятные места станицы Новодеревянковской; Новодеревянковский некрополь (история кладбищ станицы); хутор Албаши; краеведческий словарь Новодеревянковского сельского поселения хотелось переиздать в дополненном виде…

Задумок много, а времени с годами все меньше, да и средств к изданию написанного нет. Когда-то очень давно Кирилл Трофимович Живило обращался к читателям «Кубанских областных ведомостей» с просьбой помочь собрать 200 рублей для издания фольклорного сборника А.Е. Пивня, но призыв известного общественного деятеля остался без ответа. Сейчас двумястами рублями не обойдешься...

 *  *  *

На особом месте стоит в моей собирательской краеведческой работе тема голода, или, как сейчас стали называть это «творение» сталинского режима, голодомора 1932–1933 гг. Голодомор вошел в мое детство страшным шипящим словом «саботаж».

Бабушка Саня, пережившая личные страшные потери близких – смерть мужа Ивана Харитоновича в канун Первой мировой войны, смерть в пожарище Гражданской войны самого младшего брата Константина Пименовича, арест и гибель в годы произвола брата Якова Пименовича, гибель в годы последней войны единственного сына (моего деда) Ивана Ивановича – и поднимавшая сама двух грудных детей, рассказывая о своей жизни и касаясь событий, в ней происходивших или ее касавшихся, всю свою жизнь делила на три части: «це було ще до саботажу», «це було у саботаж», «це було вже п?сля саботажу». Такой вот своего рода «водораздел» человеческой жизни. И первую информацию по этой теме я получил именно от нее.

В саботаж умерла ее мачеха Евдокия («а р?дна мама Евфросиния ще до саботажу»), и полностью вымер род по линии ее дяди: сам Марк Евтихиевич Бирюк, его жена Василиса и обе дочери – Елена и Галина – двоюродные сестры бабушки Сани.

В годы моего детства о «саботаже» кричал практически каждый двор – в садочках, на междворовых межах еще стояли кресты, обозначавшие могилы умерших в голодных мучениях родных. В нашем старом дворе тоже долгое время сохранялись три могилки: Павлика, Вали и Васи – братьев и сестры моей мамы Анны Ивановны, которой единственной удалось спастись.

– Да хоть бы кто остався живый, – плакала мама на склоне жизни. – Хоть бы с ким побалакать. Никого нема…

У соседа Кирилла Ивановича Кириенко во дворе тоже три могилы – его родителей и брата. В пасхальный день бабушка давала нам с братом «крашенки» – окрашенные в красный цвет яйца, и мы носили их на «свои» могилки и родным «д?да» Кирилла. Когда Кирилла Ивановича не стало, новые хозяева распахали могилы – мало показалось земли, но ни богатства, ни счастья в семью это не принесло.

Выше по нашей улице на север на меже и до сих пор белеют два креста – там похоронены Шульгатые – родители еще одного нашего соседа, Матвея Матвеевича Шульгатого. Мы боялись «д?да Матвия» и обходили его двор стороной – сколько помню, он весь трясся и вдобавок пугал: «Ось я тебе зараз з’?м!» Много лет я жил с уверенностью, что Матвей Матвеевич – фронтовик, и этим обусловлено его болезненное состояние. Однако рассказанное отцом потрясло меня. Когда людей стали загонять в колхозы, дед и баба Шульгатые отказались от новой счастливой жизни. Не пожелал примерить колхозное ярмо и Матвей, тогда еще парубок. Мало того, он не пожелал присоединиться к комсомольцам, высказав все, что он о них думал. Секретарь ячейки распорядился бросить парня в колодец. Незадолго до этого таким образом кулаки убили комсомольца Конона Якименко – корреспондента ростовской газеты, певца новой колхозной жизни, так что пример был. Матвей выжил, но на всю жизнь остался инвалидом, а родители умерли в 1933 году, пополнив тысячные ряды жертв необъявленной войны против народа.

Дальше, уже по четной стороне нашей улицы, во дворе, где живет В.Н. Свистун, в огороженном садочке, тоже несколько могил… А сколько их и сегодня еще разбросано по всей станице!

Учеба и армия отняли у меня 11 лет, но когда я возвратился в родную станицу и начал работать в школе, то еще были живы люди – свидетели ужасов того времени. Однако страх перед прошлым был так велик... Помню, как меня первый раз не пустила к себе учительница-пенсионерка Евфросиния Матвеевна Север, это потом уже она оттаяла и рассказывала:

– Я испугалась, когда Вы пришли, я подумала, опять из НКВД…

Она дала мне рекомендательную записку к своей подруге-учительнице Антонине Васильевне Набок, племяннице Новодеревянковского атамана Конона Семеновича Гавро, жившей скромно и тихо в 11-м квартале за речкой, но Антонину Васильевну, пережившую гонения, разговорить мне так и не удалось.

О рассказах о пережитом под запись не могло быть и речи. Люди замыкались и уходили в себя. Запись поведанного приходилось делать уже дома по памяти.

Будучи неискушенным в этом плане молодым человеком, на одном из уроков истории (я подменял учителя-заочника), посвященном теме колхозного движения, я позволил себе упомянуть о голоде начала тридцатых годов. Бдительные родители, узнав об информации, данной учителем не шепотком с оглядкой, а открыто на уроке, доложили директору. Приходит на урок Дмитрий Григорьевич, посидел, послушал, а потом пригласил после занятий на разбор урока к себе в кабинет.

– Вы говорили на уроке о голоде?

– Да, Дмитрий Григорьевич, говорил.

– А Вы об этом откуда узнали? Об этом написано в учебнике или в программе?

– Нет, ни в учебнике, ни в программе этого нет.

– Так почему же Вы об этом говорили детям? Кто Вам дал право рассказывать о том, чего не было?!

– Как не было, Дмитрий Григорьевич? Ведь это все было, и живы люди, которые это пережили…

– Где об этом написано? Вы хоть понимаете, что в случае чего (ваше счастье, если это не пойдет дальше), никто из рассказывавших Вам это не подтвердит? Вы не имеете права отступать от программы и текста учебника. Все это домыслы, никакого голода не было. Голод – это выдумка врагов Советской власти, тех, кто стремится подорвать единство партии и народа… – и т.д.

Мог ли представить Дмитрий Григорьевич, распекавший меня в 1985 году за самовольство, что пройдет всего лишь несколько лет, и еще при его жизни рухнет «единство», которого, оказывается, и не было, а голодомор 1932–1933 годов войдет в учебники истории и в программы, будет обязателен к изучению, и документы представят такие факты, что перед ними померкнут и рассказы новодеревянковцев.

«Не надо указывать фамилии рассказчиков, – вынес я из “разбора урока” директором. – Правда, не дай Бог, что случится, пострадают люди, искренне доверявшие мне». Встречи мои и записи продолжались, но в заветной тетрадке фамилии рассказчиков я указывать перестал.

Самым ценным для меня оказалось знакомство с Ильей Дмитриевичем Вариводой (1908–1993). После войны он был репрессирован, отбывал срок в Пермской области. Будучи освобожден после смерти Сталина, там же осел, женился, проживал и работал в городе Березники. Был награжден медалями «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина» и «Ветеран труда» – это я напоминаю, какой он был «враг народа». Летом Илья Дмитриевич приезжал к сестре в Новодеревянковскую, где меня с ним и познакомил его давнишний по совместной комсомольской юности друг, мой бывший учитель Петр Михайлович Андрюнкин.

Илья Дмитриевич Варивода был одним из первых комсомольцев-активистов и в отмечаемый мною период возглавлял комсомольскую организацию станицы. По происхождению бедняк, он был не только свидетелем, но и активным проводником линии партии, принимал в составе комсомольской организации самое активное участие во всех мероприятиях Советской власти, в том числе в раскулачивании, расказачивании и высылке новодеревянковцев в холодные края. Его воспоминания бесценны, я их опубликовал, и они попали в Интернет. Хочу только дополнить, что много говорили мы с ним, а еще больше, наверное, переписывались. Мне удалось уговорить Илью Дмитриевича сделать макет каменной церкви, взорванной в 1938 году. Обладая уникальными мастеровыми данными, новодеревянковский умелец под занавес своей жизни все-таки выполнил уменьшенную копию Новодеревянковского храма св. Николая Чудотворца и передал ее в станичный музей.

На рубеже 80–90-х годов я познакомился с уроженцем хутора Албаши Павлом Пантелеевичем Литовкой, проживавшим в городе Новороссийске. Достойнейший человек, ровесник Великого Октября, как тогда говорили, боевой офицер, участник Великой Отечественной войны, он составил списки погибших земляков-хуторян и настоял на устройстве памятника им на родной земле, составил списки земляков, погибших в годы произвола и в период голода. Подобно тому, как пепел Клааса стучал в сердце его сына Тиля, так в сердце Павла Пантелеевича стучала память о голодоморе 1932–1933 годов. Его отец, Пантелеймон Максимович, участник Первой мировой войны, принимал участие в боях под селами Молодечно, Красное, участвовал в походе против турок по защите армянского народа от геноцида и был за геройство и мужество отмечен тремя Георгиевскими крестами, один из которых вручил казаку император Николай II при посещении Новочеркасска. В голод кресты были сданы в Торгсин за 15 кг кукурузной муки. Но факт сдачи серебра привел к тому, что Пантелеймона Максимовича арестовали, отправили в Таганрогскую тюрьму, где следователи пытались выбить из него признания. Их интересовало, почему семья еще жива и где он держит серебро, а может быть, и золото. Отец умер в тюрьме от побоев и голода 10 мая 1933 года. Только вдумайтесь: воин, защитник Отечества, хлебороб – умер от побоев и голода в своей стране, которую он защищал и кормил!

Воспоминания о пережитом, написанные «белым стихом», Павел Пантелеевич направил в нашу районную газету «Каневские зори», редакция которой обратилась ко мне с просьбой подготовить их к печати, опустив фамилии тех, кого автор считал причастными к организации голода. Публикация «Саботажа» П.П. Литовки вызвала гневную реакцию И.А. Сушкова – тогдашнего секретаря Каневского райкома партии. Он обратился с письмом в редакцию, в котором публикацию воспоминаний о голоде назвал «настоящим безумием», а меня, написавшего доброе слово о самом авторе воспоминаний, заклеймил как врага, который, подобно Волкогонову и Яковлеву, «выдергивая факты (черные пятна) из нашей прошлой жизни», льет грязь «на все наше прошлое».

Опубликованное в одном из номеров газеты письмо-донос коммуниста вызвало поток читательских писем, часть которых была опубликована в газете. Слово в защиту учителя-краеведа сказал журналист Анатолий Васильевич Иванов, сам переживший описанное.

– В чем вина краеведа? – спросил он со страниц газеты автора письма. – В том, что он посмел высказать свое мнение о незаурядном человеке и событиях 1933 года? Вопреки партийному принципу: не сметь свое суждение иметь?!

Болезненная реакция Ильи Андреевича удивила меня. Мы были знакомы, и сам он бывал у нас дома, в Новодеревянковской. Простой рабочий, достойно представлявший остаток партийной организации района и защищавший ее без боязни и оглядки на всех уровнях, он, конечно, вызывал уважение людей своими убеждениями, но зашоренность, догматизм, отстаивание постулатов, которым уже не было места в новой жизни, не привлекали в изрядно поредевшие ряды новых членов партии, а наоборот, отталкивали.

Встречался я с ним и после публикации его письма.

– Вот Вы поддерживаете тему голода. А Вы читали пятитомную «Историю КПСС»? – спросил он меня.

– Не только читал, Илья Андреевич, но и имею в личной библиотеке, мне это интересно.

– Но согласитесь, ведь там ничего не написано о голоде?

– Да, Илья Андреевич, не написано, но ведь живы люди, пережившие его, есть рвы, заполненные погибшими! А что касается «Истории…», то ведь уже нет и КПСС!

– Это субъективное мнение людей, а мы должны смотреть на историю объективно и оценивать информацию с такой позиции: помогает ли она жить и строить наше будущее или тормозит…

Илья Андреевич преждевременно ушел из жизни. Что бы он сказал сегодня, ознакомившись с опубликованными (закрытыми ранее и секретными) кровожадными депешами ЦК ВКП (б) за подписями Сталина и Молотова, сводками НКВД о расползании голода по зерносеющим районам страны и людоедстве, письмах красноармейцев?

«“Кулацкий саботаж” – злостное невыполнение плана хлебопоставок государству, сочиненный Сталиным и его подручными, – был ширмой, за которой скрывали основную цель – уничтожение казачества как национального сословия, которое показалось ненадежным Советской власти. Метод уничтожения был избран самый бесчеловечный, варварский, хуже душегубок и прямого расстрела – голод», – писал в редакцию газеты «Каневские зори» еще один живой свидетель происходившего – житель станицы Каневской А. Гриценко.

Пресмыкаясь перед режимом единоличной власти, тогдашний секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) Шеболдаев придумал «черные доски» позора, на которые заносили самые контрреволюционные в плане хлебосдачи станицы. 26 декабря 1932 года на них попали станицы Стародеревянковская и Новодеревянковская. Да, были страшные голодные годы и в царской России. Но царское правительство не додумалось до того, чтобы вводить комендантский час, прекращать торговлю, отнимать у людей все, что могло поддержать жизнь, окружать голодающие районы заградотрядами.

715 погибших в последнюю войну бойцов занесено на плиты мемориала в центре станицы Новодеревянковской. В глиняных карьерах на Бакае, во дворах станичников, на старом казацком кладбище, где, попирая кости, вознесся грандиозный Дом культуры, лежат тысячи безымянных отцов, матерей, братьев, сестер, бабушек, дедушек нынешних новодеревянковцев, воинов и хлеборобов, которые любили, рожали, растили хлеб, мечтали о будущем. «Где то скорбное место, где спит она, казацкая слава? – спрашивает известный публицист кубанец Петр Ткаченко и отвечает: Это ров 1933-го голодного года… Он все еще зияет своим страшным зевом, словно ожидая новых жертв. Тут спит казацкая слава… Такие бреши на теле народа затягиваются веками». Урон в людской силе, нанесенный – нет, не войной с Гитлером, а войной Сталина и его прихлебателей с собственным народом, – так никогда и не был восполнен. И до сих пор зияющие в станичных кварталах пустыри, или, как у нас говорят, «пустые планы» напоминают о сталинском социализме, тяжким катком прокатившемся по людским судьбам.

Преступления большевистского режима против собственного народа не должны быть забыты, и им нет прощения! Сохранить, сберечь и донести до будущих поколений память о страшном прошлом – вот моя задача, ибо власти, разоряющей сегодня под красивым словом «оптимизация» школы и находящей огромные деньги на церкви, на памятники святым, царям и их прислужникам, это не надо. А забвение грозит повторением. И когда я сегодня вижу, с какой ревностью по первому свисту мелкие начальники начинают исполнять неправедные и нарушающие человеческие права и достоинство указания сверху, вспоминаю пушкинское:

Ужасный демон

Приснился мне: весь черный, белоглазый…

Он звал меня в свою тележку. В ней

Лежали мертвые – и лепетали

Ужасную, неведомую речь...

Скажите мне: во сне ли это было?

Проехала ль телега?

 *  *  *

Примерно году в 2000-м прочел книгу журналиста Соломона Ефимовича Кипниса (ныне уже покойного) «Новодевичий мемориал. Некрополь монастыря и кладбища», вышедшую в 1998 году уже вторым изданием. Книга эта ответила на давно подспудно мучивший меня вопрос: как сохранить память об ушедших от нас?

Школьником я пережил трагедию уничтожения старого станичного кладбища, видел отверстые могилы и разбросанные кости основателей и первопоселенцев станицы, когда безбожная воинствующая власть не нашла при наличии огромных пустырей в станице другого места для строительства Дома культуры, кроме как на месте бывшего кладбища, и, бывая на действующем кладбище, видел наглядно, как с годами умирают и могилы, вот уже и таблички нет, а вот уже и крест упал, а придешь в очередной раз – нет и могилы.

Со временем, когда ума прибавилось, возник закономерный интерес к кладбищу как показателю культуры и проявлению памяти – того, что связывает прошлое и настоящее, когда ощущаешь себя звеном в непрерывной цепи поколений. Некрополь – город мертвых – своеобразное хранилище памяти о тех, кто заселял станицу, строил, готовил наше будущее, прославлял Родину ратными и трудовыми подвигами, достойно прожил жизнь и, обретя покой, заслужил в большинстве своем благодарную память потомков.

Именно книга Соломона Ефимовича Кипниса подвигла меня на сбор материала для книги о Новодеревянковском некрополе – своеобразном памятнике умершим, ушедшим от нас в мир иной. Непросто далось это решение. Кладбище у нас было подзапущенное. Сложность была и в том, что не ведется, как на городских кладбищах, никаких кладбищенских книг, и в местной администрации о них даже не слыхали. В сельской администрации с 1979 года начали вести книгу учета свидетельств о смерти, но там указывается только дата выдачи свидетельства, а его могли выдать и на другой, третий день после похорон, а то и позднее. Да и ведение этой книги, скажем так, не было идеальным. Никаких печатных источников по истории кладбищ станицы, естественно, не было, документов тоже. Мне пришлось стать первопроходцем.

Но глаза боятся, а руки делают. В 2001–2005 гг. лично, при помощи единственного помощника – старенького велосипеда, по выходным и во время отпусков я сделал визуальное описание 4 629 захоронений на двух участках станичного кладбища площадью 3,7 га, «работающего» с мая 1951 года. Неприятно поразило то, что, к примеру, только на первом (старом) участке (площадь около двух га) выявилась 191 могила (6,9%) – утраченная (т.е. не сохранившая ни надгробия, ни даже деревянного креста), и 783 захоронения (28%) – безымянных, не несущих никакой информации об умершем, хотя в большинстве случаев уход за могилами велся.

Работу к тому же приходилось делать так, чтобы не мешать людям (кладбище действующее) и не вызывать ненужного, мешающего работе любопытства. Был случай, когда во время моих хождений по кладбищенским рядам с амбарной книгой привлек внимание двух женщин, поправлявших могилу. Вижу, что у них есть вопрос, и вот одна, не выдержав, спрашивает:

– Васильович, а що це Ви робите?

Ну, думаю, скажешь, что делаю, – не поймут. Когда человек пьет и ужирается – понятно, когда развратничает – понятно, но когда ходит по кладбищу и что-то пишет в свое свободное время, да еще бесплатно – непонятно и вызывает недоверие и сомнение в искренности. Я и сказал первое, что пришло в голову:

– Провожу инвентаризацию.

И пошел дальше. Мой ответ вызвал естественный с их точки зрения вопрос:

– А що ж Вам за це платять?

– Та, – говорю, – по рублю с кожно? могилы.

Дальше я мог спокойно работать, так как мои собеседницы занялись подсчетом, сколько же я заработаю. До меня долетало:

– Бачь, и в школи получа?, мабуть, добре, ще й за могилки йому платять… О люды живуть!

За это время попутно сделал (написал) десятка три табличек на могилы знакомых и известных мне людей, в том числе особо хочу отметить следующие:

 ГОРКУН Ульяна Степановна 
(1878 – 2 мая 1951)
Первой похоронена на этом участке кладбища

 Народного музея основатель
ВАКУЛЕНКО Яков Петрович
(22.11.1901 – 06.12.1979)

 Капитан
КОЛЕСНИКОВ Филипп Иванович
(21.10.1905 – 31.05.1971)
Командир батальона, освобождавшего в феврале 1943 г. от оккупантов
Новоминской и Каневской районы

 Кубанский казак
СЛЕСАРЬ Михаил Максимович
(20.11.1894 – 03.04.1989)
Мертв тот, кто забыт. Во блаженном успении, вечный покой подаждь, Господи,
усопшему рабу Твоему Михаилу
и сотвори ему вечную память.

Важность труда Соломона Ефимовича Кипниса, собравшего сведения о 25 739 лицах, похороненных на московском Новодевичьем кладбище, отмечена Почетным дипломом Городской Думы столицы и грантом Фонда Сороса, позволившим исследователю приобрести так необходимую для работы компьютерную технику. Средства массовой информации отметили выход книги как важное событие в истории культуры, имеющее большое нравственное значение.

Надеюсь, что неизданный труд новодеревянковского краеведа, обошедшего пешком станичное кладбище и сегодня продолжающего работу с карандашом и ручкой без помощи Фонда культуры и других структур, через много лет, когда люди станут культурнее, с благодарностью будет принят как потомками тех, чьи родные и близкие обрели вечный покой на сельском погосте, так и теми, кому дорого наше прошлое.

Когда-то много лет назад, когда власти пытались истребить хождение людей «на гробки» в традиционный поминальный понедельник, устраивали милицейские кордоны и нас гоняли по воскресным выходным дням на организованные митинги с речами и возложением венков от организаций и учреждений, царапнула сердце увиденная картинка: плачущая старушка стояла одиноко, обнимая крест, – то была могила рано умершей дочери ее. Больше этой бабушки я не встречал. По велению сердца, в память о таких рядовых тружениках, продолжаю я делать эту работу.

Музей Федора Андреевича Щербины мы открыли в средней школе N° 44, где я работал уже директором, в 1999 году, в дни празднования его 150-летия. Но работа эта, не прекращающаяся до настоящего времени, заслуживает отдельного повествования.

Партнеры: