Гипанис / Издательская деятельность / "Станица" / Архив номеров / 33 октябрь 2000 / Офицеры Кубани: Абашкины

Новости раздела

Фотоальбом "Фанагория"
28.12.2015
"Кубанский сборник" - 6
22.09.2015

Офицеры Кубани: Абашкины

В предыдущем номере "Станицы" я начал рассказ о породнившихся в огне Гражданской известных на Кубани семьях - Кулабуховых и Абашкиных. Мой дед, есаул Владимир Кулабухов, был старшим адъютантом Атамана Баталпашинского отдела генерал-майора П.С. Абашкина и женат на его дочери Антонине. Я писал, в каких обстоятельствах венчались они в 1918 году в Екатеринодаре (поручителем по невесте был, кстати, С.В. Задохлин - тогда штаб-офицер 3-го Лабинского полка, в будущем начальник штаба Войска), о яркой службе и трагической смерти деда... Теперь о другой моей родне - Абашкиных. Это был старый род, несколько поколений которого служили офицерами - от "замирения" Кавказа фельдмаршалом князем А.И. Барятинским до Великой войны. Жили в станицах Лабинской и Курганной, в юрте последней семья имела в потомственном владении большой офицерский участок земли, а в Екатеринодаре дом.
Моя бабушка Антонина Петровна была выпускницей Мариинского Института благородных девиц в Екатеринодаре. По воспоминаниям двоюродных сестер - а в Институте одновременно учились трое Абашкиных - она отличалась рассудительностью и справедливостью, ее всегда привлекали для разрешения конфликтов между сокурсницами, утешения младших или решения вопросов с воспитательницами и преподавателями.
Шефом Института была вдовствующая Императрица Мария Федоровна, неоднократно посещавшая его в те годы. Здание - длинное, в три этажа, с тремя крыльями в тыльной части - находилось за городским парком в сторону реки Кубань. Парадная широкая лестница вела на второй этаж, где на лестничной площадке было огромное зеркало, а под ним горшки с хризантемами. Каждый поднимавшийся появлялся в зеркале, как бы вырастая из цветов. По бокам от зеркала - высокие красивые двери. В праздники лестница покрывалась красным сукном. 
Мариинки жили в пансионате под присмотром классных дам. Первые два класса были подготовительными, затем две ступени по четыре класса - с восьмого (младший) до первого (старший). Языкам (французский, немецкий) и музыке учили всерьез. Большое внимание уделялось внеклассной работе: театральным постановкам, пению. Ставили серьезные пьесы с костюмами. Бабушка исполняла главные роли, в т.ч. мужские - мушкетеров и благородных рыцарей. Есть фотографии ее "поединков" на шпагах.
Директрисой Института была родная тетка Юрия Ассиера (из обрусевших французов), в Великую войну командовавшего сотней в Партизанском отряде Шкуро. Он был женат на Крыжановской, однокурснице бабушки, жил в их собственном доме на Медведовской. В Гражданскую, командуя 1-м Хоперским полком, Ассиер был ранен в позвоночник, и по дороге в Екатеринодар умер. Посмертно произведен в генералы...
Другой сокурсницей Абашкиных была Рудько - родственница полковника, командира 2 Запорожского полка в Гражданскую. До войны в Кагызмане, где стоял 1-й Запорожский полк, сотник Рудько считался среди молодежи "полковым богом" по знанию воинских уставов и любви к военной службе. Этого образцового офицера отличала личная скромность: он не пил спиртного, не курил, женщин боялся как огня...
В Институте бабушка думала, что ей уготована мирная и спокойная жизнь, без особых событий. Но началась Мировая война, затем революция, Гражданская, ей выпали голод, тиф и холера, смерть мужа и матери... Отец в лагерях, и она осталась одна - с маленьким сыном и младшими братьями и сестрой. Муж, мой дед, умер, когда моему отцу было всего 4 месяца… В детстве, в конце двадцатых - начале тридцатых, отец иногда подолгу жил со своим дедом. Они уходили на целый день к морю. В старом бешмете и папахе бывший командир 1-го Лабинского полка напевал: Пусть гремит слава трубой, Как дрались мы за Лабой...
Это был мой прадед, которого старый лабинец генерал Фостиков, служивший под его началом, называл в эмиграции "Генералом, погибшим в России"...
По окончании Ставропольского казачьего юнкерского училища, где прадед учился вместе с доблестным Э. Мистуловым (в XIX веке из него выпускали подхорунжими), Петр Степанович непрерывно был в строю. Не раз на состязаниях по офицерской стрельбе и скачках брал призы... В 1909 году 1-й Лабинский генерала Засса полк вступил в Персию для усмирения полудиких кочевых племен - шаксевен, постоянно вторгавшихся в пределы России. В порту Энзели русский десант высаживался под охраной казачьего гарнизона, которым командовал есаул Абашкин.
Нападения религиозных фанатиков на русские гарнизоны в Персии происходили повсеместно. Для обеспечения безопасности военным отрядам и консульствам были приданы, посотенно, казачьи полки. Из рапорта начальника Казвинского отряда: "г. Решт. Консул Некрасов и конвойная лабинская сотня, подъезжая к площади, услышали частые выстрелы. Есаул Абашкин спешил сотню... и повел спешенных к площади по переулкам. Пробираясь по улицам, казаки наткнулись на вооруженных персов, которые спрятались в двери дома. Один из персов выстрелил в урядника, ружье дало осечку, а урядник ответным выстрелом уложил перса наповал. Затем урядник Нефедов, схватив за дуло другого, выдернул перса вместе с ружьем на улицу... "
Он окончил Высшую кавалерийскую школу в Петербурге, начальником которой был генерал Брусилов. Во всех аттестациях высших начальников написано: "Отличный сотенный командир... Казака любит и отечески заботится о нем... Отличный наездник... Умственно развит очень хорошо... Твердого, спокойного характера, весел и остроумен. Товарищами любим...". Заключение - "достоин выдвижения на должность помощника командира полка вне очереди" - подписывали в разные годы Бабиев-старший, командир полковник Рафалович, известные по боям в Персии генералы Фидаров и Абациев, командир корпуса генерал-лейтенант Мышлаевский (о близкой дружбе семей Бабиевых и Абашкиных и малоизвестных страницах жизни легендарного Николая Бабиева, породнившегося в Гражданскую с нашей семьей, я еще буду писать в следующих очерках).
Высочайшим приказом в начале войны прадед производится в войсковые старшины "за отличие в делах против неприятеля". Контузия в ногу осколком артиллерийского снаряда при взятии Клыч-Гядукского перевала. Петр Абашкин со скорым отъездом полковника Рафаловича принял 1-й Лабинский полк.
Из донесения в Штаб Походного Атамана Казачьих Войск при Государе Императоре: "Вверенная мне колонна в составе всех 6 сотен полка совместно с конно-пулеметной командой... имея в авангарде 3-ю сотню сотника Бабиева. вела уличные бои, захватила склад артиллерийских снарядов. Противник имел 4 роты пехоты, эскадрон сувари и свыше 500 курдов. Взяли г. Хныс, зарублено 327 аскеров. Войсковой старшина Абашкин".
Награждение орденом Св.Равноапостольного Князя Владимира 4-й ст. с мечами и бантом. Алашкертская долина и Дутах, Клыч-Гядук, бои и атаки против турок и курдов. В горах - трупы замерзших арабских солдат. Сами отогревались ромом и коньяком - подарком немцев колонии Еленендорф, где стоял до войны штаб полка. В Дутахе лабинцы лечили гусиным жиром обмороженные части тела, что спасло многим конечности: ноги у казаков были до колен черные… В селах и городках Турции ночевали в хижинах без окон и дверей - все было использовано на топливо, в каменных и грязных "ханах-норах". В мирное время кому взбредет в голову спать зимою, в страшный мороз под открытым небом? На фронте спали и на снегу...
Из журнала боевых действий 1-го Лабинского полка: "Идя по ущелью в гору лошади совершенно обессилили. Курды неотступно следовали по горам параллельно движению колонны. В 14.20 прибыл войсковой старшина Абашкин и вступил в командование полком. Перевал оказался занятым гамидийцами числом около 300 чел. и многочисленными (до 1000 чел.) курдами. Занимая хорошую позицию и укрывшись за камнями противник держался весьма стойко. Тем не менее, к вечеру, перевал был в наших руках". Так воевал на Кавказском фронте 1-й Лабинский генерала Засса полк, всех офицеров которого, даже младших, казаки титуловали "Ваше Высокоблагородие" - как в гвардии. Таким и привел полк после войны на Кубань прадед.
Поселился он с семьей в Екатеринодаре, стараясь всячески уклоняться от встреч с новыми властями. Однажды от ареста спасли только кое-какие драгоценности и проданное пианино
- караулу на самогон. При белых прадед производится в генералы, ему предлагали занять пост Походного Атамана (эту должность потом исполняли Науменко и Звягинцев), атамана Ейского или Баталпашинского отделов Войска. П.С. Абашкин выбрал Баталпашинский. Вступив в должность, он распорядился убрать с городской площади виселицы, отменил смертную казнь и выпустил из тюрьмы политзаключенных.
В мироне время отдел выставлял только один конный полк - 1-й Хоперский. В Гражданскую, удачно восстав против красных, единственный выставил от себя всю 1-ю Кавказскую дивизию Шкуро, состоявшую из 4-х конных полков (1 и 2-го Кубанских партизанских, 1 и 2-го Хоперских). Она проделала немалый путь - от Ставрополья и Терека до Украины и Воронежа. Формирование и пополнение полков лежало на плечах Атамана отдела.
В отделе перебывали и белые, и красные. Все требовали лошадей, фураж, продовольствие, подводы, поборами людей довели до крайности. Любой командир считал себя хозяином и имущества людей, и их жизни. Улаживая многие конфликты, прадед приобрел большое уважение всего населения отдела, был избран почетным стариком многих станиц и аулов. Генерал Шкуро заглядывал к Абашкиным с цветами на именины младшей дочери-мариинки, моей двоюродной бабушки.
П.С. Абашкин оставался Атаманом Отдела до ареста в 1920 году. Неожиданно, спустя 80 лет, мы узнаем о встрече с ним в Москве известного кубанского писателя полковника Елисеева:
"B один из дней я возвращался с работ уставшим, настроенным особенно зло... Дело было в Астраханских казармах на Яузе, где содержались пленные кубанские офицеры... Совершенно неожиданно натолкнулся на так знакомых мне старших офицеров Родного Войска. Полукругом стоят генерал Г.Я. Косинов, наш бывший командир 1 Кавказского полка в Финляндии, два полковника - С.Е. Калугин и А.П. Пучков, еще кто-то и Атаман Баталпашинского Отдел, генерал П.С. Абашкин. Все в крупных старинных папахах, в офицерских шинелях защитного цвета. Лицом к ним стоял кто-то в гимнастерке, чисто одетый. Говорил он, и оба генерала и полковники слушали его спокойно, полубезразлично, а Косинов - с некоторой улыбкой. При моем входе генерал Косинов произнес:
- А вот еще один наш молодой полковник. Стоявший ко мне спиной повернулся, бросил быстрый взгляд на меня с головы до ног и спросил:
- Ну как Вы себя чувствуете здесь, в Москве?
Предполагая, что с нашими генералами и старшими полковниками говорит один из Колчаковских пленных офицеров, помещавшихся в других казармах, я ответил:
- Да отвратительно!
- Почему? - спрашивает он.
- Черт нас заставил сдаться! Вот почему и чувствую я себя отвратительно, - отвечаю ему совершенно искренне.
- А Вы знаете - с кем вы говорите?
- Вы же колчаковец? - отвечаю ему вопросом на вопрос. Глядя на меня в упор, твердо, резко он говорит:
- Я здешний комиссар. Вы знаете, что я могу сделать с Вами после Ваших слов?
Я не испугался, но стало досадно - как я мог так подвести самого себя.
- Так вот, молодой человек, мы Вас, кадровых офицеров, держим потому, что Вы нам нужны для построения нашей Красной Армии... - лицо его стало жестким и он добавил: - А потом мы вас всех сошлем на Север и сгноим в мурманских лесах и болотах. - И, повернувшись к нашим генералам и полковникам, произнес:
- До свидания, товарищи, - и быстро вышел.
- Ну как же Вы это промазали, Федор Иванович? - по-отечески говорит мне генерал Косинов.
- Да черт его знал, что это комиссар! - зло на самого себя отвечаю ему.
Все улыбаются. Я впервые увидел здесь этих двух генералов и несколько старых полковников ,которые с Кубани, из лагеря, были препровождены в Бутырскую тюрьму, а из нее - в наши казармы, как кандидаты для зачисления на военно-политические курсы и в дальнейшем для отправления на Польский фронт...
Я знал еще в Адлере, что генерал Косинов был при отступлении начальником одной из кубанских дивизий. Старые полковники-кавказцы были в числе беженцев. Спросили генерала Абашкина, - как он попал? - и услышали: - Я был Атаманом Баталпашинского Отдела. Как известно - он расположен в самом юго-восточном углу Войска. Распоряжений для эвакуации из Екатеринодара не получил, а когда собрался, - то уже поздно было отступать с семьей... и я решил остаться.
На Турецком фронте от офицеров 1-го Лабинского полка, мы, Кавказцы, слышали, что войсковой старшина Абашкин был довольно требовательный начальник. Он имел двух дочек, воспитанниц нашего Мариинского Института. На старшей женился наш Кавказец, подъесаул Владимир Николаевич Кулабухов, с которым я очень дружил. Володя умер от тифа в декабре 1919 года. Генерал Абашкин очень грустил о нем и в Москве. Дальнейшая судьба генерала мне неизвестна. На курсах его не было. Это была единственная моя встреча с ним в Москве... "
Дальше - два года лагеря во Владимире, смерть без него жены от холеры, оставшиеся совсем одни дети и внук. А были еще племянницы - без отца и четырех братьев-офицеров, которые погибли все...
Петр Степанович вернулся-таки на Кубань - лишенцем, его не брали на работу, лишали продовольственных карточек, приходилось скрываться. Он не просто погиб в России, как писал Фостиков, он до конца жизни оставался никем. Бывший командир 1-го Лабинского генерала Засса полка и атаман отдела генерал П. Абашкин умер в 1934 году от голода ...
Старший брат прадеда, Никанор Степанович Абашкин, также кадровый военный, участник русско-японской войны. Был начальником гарнизона в Ардагане, Ардвине, Ведено. Семья жила с ним. Как вспоминала двоюродная бабушка - третья мариинка из Абашкиных, детей выпускали на прогулку из крепости только в сопровождении казачьих конвоев. В те годы в районе Ведено действовал знаменитый абрек Зелим-Хан (его потом взяли в плен и привезли в крепость).
Никанор Степанович вышел в отставку есаулом, жил в Курганной, построил школу, организовывал сооружение дамб на Лабе, строительство железной дороги. Был лично знаком с Атаманом Бабычем и пользовался его поддержкой. Умер от холеры при ликвидации эпидемии. Он имел четырех сыновей - офицеров. Войны выбили всех.
О старшем, Борисе, и его последней атаке прекрасно пишет Елисеев: "Ваше Превосходительство - позвольте представиться своему Командиру полка! - взяв под козырек, отрапортовал хорунжий Абашкин, прибывший в свой 1-й Таманский полк по добровольному своему откомандированию из штаба дивизии, где он был обер-офицером для поручений, генералу Колесникову.
В августе 1913 года вновь испеченным офицером я встретил на станции Курганной очень молодого и изящного, блондина хорунжего, на погонах которого стояла литера IT. Он отчетливо, чисто по-юнкерски, козырнул мне. Мы представились друг другу. Он в этом же году окончил Николаевское кавалерийское училище и проводил отпуск в своей станице Курганной. Эта мимолетная встреча нас очень сдружила, когда мы встретились уже на фронте, в Турции.
Все "николаевцы", то есть те, кто окончил казачью сотню Николаевского кавалерийского училища в Петербурге, очень дружили между собой. Дружил и я с ними. Нас, молодых хорунжих, в бригаде было человек пятнадцать. И вот, когда Абашкин после рапорта отошел в сторону, мы пчелиным роем окружили его и засыпали вопросами: - Ну что? Как там, в штабе дивизии? Прошли  ли наши представления в следующие чины?
Абашкин, скромный и нелюбознательный, тяготился своим положением в штабе и все время просился в строй, в свой полк (к тому времени он имел уже два боевых ордена, причем первым был награжден в одном Приказе с родным дядей: "Пожалованы - Св.Анны 4 ст. с надписью "за храбрость" Хорунжему 1 -го Таманскому полку Борису Абашкину; - мечей к ордену Св.Анны 2 ст. 1-го Лабинского полка Войсковому Старшине Петру Абашкину" - П.С.). Теперь он находился среди друзей-сверстников, чему был очень рад и счастлив. Своим костюмом штабного офицера он совершенно не походил на нас. В чистенькой гимнастерке с навесными серебряными погонами, в темно-синих офицерских бриджах с широким серебряным лампасом, в мягких боксовых сапогах. Сам чистенький, беленький, абсолютно без загара лица, он был словно комнатное растение среди нас - загорелых, обветренных, в потрёпанных черкесках, небритых, спавших не раздеваясь, где как попало. И вот, когда генерал Колесников скомандовал ПО-КОНЯМ! - у меня в душе шевельнулась неприятная мысль о несвоевременности прибытия в строй моего друга. Но ведь он прибыл, чтобы стяжать боевую славу в родном полку? И вторым своим чувством - я его одобрил.
Колесников решил атаковать турок прямо в лоб, без единого выстрела с нашей стороны. В конную атаку бросалась вся бригада - 1500 казаков. Первые сотни таманцев и кавказцев рысью, в колонне по одному выдвигались из ущелья. Хорунжий Абашкин шел в голове 1 взвода 1 сотни. Его гнедая вылощенная кобылица-полукровка, как и его очень чистый и свежий костюм ярко выделялись среди линии казаков в замусоленных черкесках и вытертых папахах.
Смотря с обрыва на празднично-блестящий вид хорунжего Абашкина, я подумал: ну отчего он не одел другого костюма? Всякий турецкий солдат явно будет стрелять первым делом в Абашкина, видя в нем офицера. Он шел спокойным шагом своей кобылицы благородных кровей и, глянув в нашу сторону, дружески и незаметно для других, движением руки дал мне понять - как он счастлив, что находится в строю и идет сейчас в атаку...
Вот тут-то все и началось. Два полка казачьей конницы без единого выстрела появились перед турецкими позициями и неслись на них в атаку. Это не застало турок врасплох. Ураганный ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь был открыт ими немедленно. Артиллерийского огня мы не ждали, думая, что если наша артиллерия не могла продвигаться по горам, то и турки отправили свою в глубокий тыл. От этого смешанного огня турок все мигом заклокотало, словно сало, брошенное на раскаленную сковородку.
Солнце было на последней точке своего дневного пути, ровно против казаков, смотрело им прямо в лицо, ослепляло глаза и, казалось, вот-вот закатится за небосклон, чтобы от горя не видеть несчастную атаку казачьих конных полков, не видеть гибель многих казаков...
Огонь "заскворчал" с такой силой, что сотни, желая как можно скорей пройти смертоносное пространство, перешли в полный карьер. При ярком закате был ясно виден блеск казачьих шашек, как показатель того, что они доходили уже до шашечного удара. Наступила жуткая трагическая минута.
Головные сотни кавказцев стали как-то отклоняться влево от прямого направления, одновременно головные сотни таманцев повернули назад и веером, карьером неслись прямо на нас. Атака сорвалась... Второй и третий эшелоны повернули кругом. Наш командир Мистулов, чтобы внести успокоение в ряды сотен, громко-гортанно, как бы с досадой, выкрикнул: ША-АГ-ГО-ОМ! Страх смерти в этом "огневе" оказался выше человеческого самообладания и страшней воинской дисциплины. К своему резерву, как к матке улья, скакали казаки первого эшелона.
С раннего утра были высланы сильные разъезды, которые не обнаружили турок и подобрали тела убитых казаков. Среди них был и хорунжий Абашкин, в одном белье, исколотый штыками. У окопов лежала убитой и его дивная гнедая кобылица. Абашкин дошел до окопов турок... "
Жизни двух средних братьев оборвались во время Гражданской. Оба учились в Петрограде. Александр - в Михайловском артиллерийском, имел большие способности к математике, был неплохим художником и после прохождения курса был оставлен в училище для преподавания. Григорий, как и старший, Борис, - "николаевец".
Оба после революции вернулись на Кубань. Григория, вызванного, как офицера, "для постановки на учет", посадили в тюрьму (кажется, на Екатериненской), где он и сгинул. Александра арестовали в 20-м и в числе шести тысяч кубанских офицеров сослали в Архангельск и на Соловки. С дороги семья получила от него с оказией письмо на бересте. С ним были сосланы Георгиевский кавалер таманец Василий Бабаев, однополчане деда подъесаулы Дьячевский и Владимир Поволоцкий...
Ф.И. Елисеев вспоминает: "Узнав, что мы кубанские офицеры, они (офицеры-саперы из Архангельска, бывшие в плену с Елисеевым - П.С.)  как-то странно, испуганно посмотрели на нас. Спросили, знаем ли мы о судьбе тех кубанских офицеров, которые в количестве шести тысяч, были сосланы в Архангельск? "Их пачками грузили в закрытые баржи, вывозили куда-то вверх по Северной Двине и на каких-то пустырях расстреливали. Потом баржи возвращались, в них грузили следующих и так, пока не уничтожили все шесть тысяч... Караул состоял исключительно из пленных мадьяр-коммунистов". Капитан-сапер добавил, что "по возвращении барж за новым нарядом на расстрел - на полу и на стенах барж было много крови и даже вывороченных человеческих мозгов. В стенах барж находили прощальные записки родственникам, полные смертельной жути. Расстреливали из пулеметов". Плачь, Кубань о сынах своих!.."
Младший Абашкин, Николай, в 20-м году был кадетом Владикавказского корпуса. Эвакуирован с корпусом в Болгарию, затем во Францию. Он продолжал службу и там, в 1-м Русском корпусе. Сохранилось его письмо 1923 года к матери из Софии: "…пишу сейчас урывками, потому что уже 12 часов ночи и приходиться время от времени делать обходы. Милая, родная мамочка, дай тебе, Господь, немного счастья...". Во Франции играл в струнном оркестре, выступал в джигитовке, затем устроился конюхом и садовником к маркизу д,Обержон, очень ценившему его. Тогда же Н. Абашкин окончил летное училище военным летчиком и поступил в Иностранный Легион. Погиб в Северной Африке, в   тех же местах, где воевал и знаменитый донской поэт Николай Туроверов. О гибели его сообщили маркизу, а тот написал об этом его сестре, моей двоюродной бабушке. Она читала это письмо моему отцу. Маркиз лестно отзывался о Н. Абашкине, но обстоятельства гибели не сообщил…
Закончу свой рассказ стихотворением, которое отец посвятил своим дядьям – Абашкиным:
Вам, двоюродные дядья!
Вас никогда не видел я.
Не потому, что младше вас –
Настал бы встрече день и час.
Вас мог я видеть, рядом жить,
Встречаться запросто, любить
Когда б революционный смерч
Погон не сбросил с ваших плеч
И в тюрьмы вас не заточил,
И к ссылке не приговорил,
И на чужбину не изгнал.
Он вам широкий выбор дал
Лишиться жизни в цвете сил,
Не сохранив родным могил.
И сколь еще других семей
Не досчитались сыновей
Таких как вы, что знали честь,
Не шли на подлость и на лесть
Что были храбры и добры,
России-Родине верны.
Вы, двоюродные дядья,
Вы - жертвы, Бог вам не судья.
А тех, рубивших судеб нить,
И Бог не мог остановить.
Мне ж в память вас дано, как встарь,
Поставить свечку на алтарь.

П. Стрелянов (Кулабухов)

От редакции.
     Потомки наших героев - внук генерала Абашкина и сын Владимира Калабухова - Николай Стрелянов (фамилия по приемному отцу) и его сын Павел, автор очерков, живут сегодня в Москве. Старший Стрелянов - участник ВОВ, ученый-геолог, автор многих работ по георудных месторождений. Он еще застал людей того славного и трагического времени: хорошо помнит своего деда - однокашника Э. Мистулова, друга и однополчанина, а потом и родственника обоих Бабиевых; он играл в детстве с маленьким княжичем - сыном Шахим-Гирея, видного члена Кубанской Рады, встречался с дочкой того самого трагической судьбы известного кубанского деятеля Алексея Ивановича Кулабухова, своего дяди... Николай Стрелянов записывал воспоминания своей матери и теток-мариинок, которые лично знали Улагая, Шкуро, Фостикова, Врангеля, Эрдели...

Младший Стрелянов (Калабухов), Павел, член редколлегии нашей газеты - также геолог и гуманитарий, занимается военной историей, изучает офицерский корпус казачьих войск Русской Армии. Для "Станицы" он подготовил серию очерков "Офицеры Кубани", рассказывающих об известных прежде на Кубани офицерах Войска, о сравнительно малоизвестных теперь страницах кубанской военной истории (особенно периода 1-й Мировой - Великой, как тогда говорили - войны).

Недавно Павел Николаевич сдал в печать книгу воспоминаний лучшего друга своего деда В. Калабухова - Фёдора Ивановича Елисеева, замечательного казачьего писателя; в планах - собрание сочинений последнего. Поэтому мы просим всех (особенно зарубежных читателей), располагающих материалами о Ф.И. Елисееве и его потомках (известно, что у Федора Ивановича есть сын), сообщить в редакцию.
    Последним известным адресом Ф. Елисеева в Америке был 502 W 177 Str. Apt.lc, New York, 33. NY, USA.

 

Партнеры: